Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 97 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Смотрел на буржуйку, на портянки, которые сушились, и знал, что завтра он снова будет менять их, и послезавтра, и каждый день, пока небо не перестанет жужжать.

Вечер опускался на блиндаж серой, влажной мглой, которая просачивалась сквозь щели в брезенте, оставляя на стенах и лицах бледные, призрачные пятна, похожие на тени, которые не знают, куда исчезнуть. Запах сырой глины и оружейной смазки смешивался с запахом сухих портянок, которые висели на жердях, и с запахом дешёвого табака, который кто-то зажёг, чтобы согреть дыхание. Фонарь, зажжённый в центре блиндажа, был тусклым — его свет был приглушён экраном, чтобы не давать тепловой засветки, — и он оставлял на лицах жёлтые пятна, которые дрожали при малейшем движении воздуха, как живые. Влажность оседала на стенах, и капли воды падали с брезента с ровным интервалом — кап, кап, кап, — создавая звуковой фон, который был таким же привычным, как дыхание, как шум крови в собственных ушах.

Романов сидел на перевёрнутом ящике, чувствуя, как доска впивается в ягодицы через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Левая нога была вытянута, и боль в колене пульсировала ровно, как второй пульс, отдаваясь в икре тупой волной. Пальцы сжимали кружку с остывшим чаем — металл был холодным, с микроскопическими царапинами, которые оставляли следы на коже, и запах чая был слабым, почти незаметным, смешанным с запахом глины и собственного пота. Смотрел на Деда, который сидел в своей нише, опираясь на палку, и в его выцветших глазах, отражавших тусклый свет фонаря, было что-то древнее, как у старого волка, который видел слишком много зим, чтобы бояться холода.

Дед молчал. Его пальцы, кривые, с распухшими суставами, сжимали кружку с чаем, и он пил мелкими глотками, экономя каждую каплю, как экономят воду в пустыне. Кашель разорвал тишину — сухой, с хрипом, который отразился от глиняных стен, затих, как эхо, и он подавил его, прижимая ладонь ко рту. Потом поднял голову, и его взгляд стал отстранённым, как у человека, который смотрит не на стены блиндажа, а на что-то далёкое, что осталось за двадцать лет и две войны.

— В Чечне я сидел в окопе три недели, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым. — Обстрелы каждый день. «Грады» — как дождь. Только дождь — из железа.

Слова повисли в воздухе, осели на глиняных стенах, смешались с запахом табака и сырости. Кеды, сидевший в своей нише, поднял голову, и его глаза, широко открытые, впились в лицо Деда. Бух перестал писать, и его рука замерла над страницей блокнота. Очки не шевелился, но его взгляд, даже сквозь стёкла, был прикован к старику.

Романов смотрел на Деда, и в груди шевельнулось что-то — не жалость, а холодное уважение, которое приходит с пониманием того, что перед ним сидит человек, который видел то же, что и он, но в другой глине, под другим небом, которое тогда было без дронов, но с таким же свистом и такой же смертью.

— Три недели под «Градами», — продолжил Дед, и его голос стал тише, почти шёпотом, как будто он делился секретом, который нельзя кричать. — Земля дрожала. Каждый раз, когда начинался обстрел, я думал: «Этот снаряд — мой». Но он не был моим. Он был чьим-то другим. Моим стал осколок, который убил моего сына.