Книга Маршал в чужом мундире, страница 100 – LLM Соавтор, Александр Фрост

— Понимаю, — ответил я. — А вы понимаете, что раненые с обеих сторон будут лежать в этом ярусе вперемешку, потому что сортировать по подданству я запрещу приказом?

Майор посмотрел на меня долгим взглядом.

— Давай сюда свой контракт. — Он поправил манжету. — И список моих требований. Он у меня, по традиции, в кармане.

Из письма Аркадия Нахимова брату, доставлено фельдъегерем, вручено лично:

«Дмитрий.

Пишу коротко, жгу черновики, что для меня ново.

Число я запомнил. Год прошёл. Я смотрел на движение фондов Конкордата — не войск, войска смотрят ваши, а фондов, это моё ремесло, — и я увидел то, что увидел. Страховые ставки на их транзите падают там, где должны расти. Так бывает, когда крупный игрок знает, что торговых путей скоро не будет, и выходит из бумаг заранее.

Ты был прав. Мне физически неприятно это писать, но ты был прав, и теперь слушай, потому что дальше — моя доска.

Министерская партия проведёт решение о ревизии округа в течение месяца. Остановить его я не могу. Могу задержать: на комитете потребуются согласования Домов, а согласования — это я. Выторгую тебе недели три, дальше не удержу.

Не благодари. Я делаю это не для тебя. Если ты прав до конца — а я теперь боюсь, что ты прав до конца, — то через два месяца империи будет очень нужен твой рубеж, и я хочу, чтобы в семейной летописи было записано: Дом помогал, а не мешал. Я, как ты знаешь, всегда выбираю фигуру по стоимости. Твоя выросла.

Аркадий.

P. S. Отец читал твоё личное дело у камина. Вслух. Гостям. Если тебе интересно, как звучит наш семейный апокалипсис — вот так».

Первого лазутчика Бурый вычислил ещё на седьмом месяце.

Он пришёл ко мне тогда с личным делом вольнонаёмного техника и положил его на стол без комментариев — у нас с ним это означало высшую степень тревоги.

— Основания? — спросил я.

— Три, — закончил Бурый. — Первое: руки. Записан слесарем четвёртого разряда, а мозоли офицерские — от перчаток управления, не от ключа. Второе: столовая. Он ест по расписанию чужого флота — у Конкордата обед сдвинут на час, тело помнит, я неделю смотрел. Третье: он единственный из новеньких ни разу не спросил про жалованье.

— Убедительно. Кто ещё знает?

— Никто.

— Правильно. — Я закрыл дело. — Захар, слушайте внимательно, потому что сейчас я скажу вещь, против которой взвоет всё ваше нутро. Мы его не берём.

Бурый молчал.

— Мы его никогда не берём. Ни его, ни следующих. Мы их считаем, кормим и бережём. Если с головы такого человека упадёт волос — я лично проведу расследование строже, чем по своим.

— Ваше благородие, — сказал Бурый ровно. — Объясните. Я пойму, я всегда понимаю, но сейчас — объясните.

Я подошёл к схеме пояса.

— Захар, у нас с вами есть выбор, и он поганый. Вариант первый: мы ловим их лазутчиков, прячем стройку, и Конкордат понимает — рубеж закрыт, там что-то есть. Что он делает?

— Бьёт в другом месте.

— Бьёт в другом месте. — Я обвёл штаб взглядом. — Там, где империя не готова совсем. Где нет ни «Замка», ни минных полей, ни нас. Мы выиграем свой рубеж и проиграем войну, и я буду стоять в целой крепости и смотреть, как горит чужой сектор, который мог быть моим боем.

Я повернулся к нему.

— Вариант второй: мы оставляем их коридор «пустым». Кормим их разведку той правдой, которую им хочется видеть. И тогда они придут сюда — всей силой, по своей красивой съёмке, в место, которое мы год готовили. Захар, это значит, что я сознательно приглашаю главный удар на своих людей. На вас, на Дурова, на мальчишек Гердановых. Вот из чего выбор. Я его сделал в первый день. Теперь ваша очередь понять или не понять.