Книга Западная суть, Восточное начало, страница 119 – Алина Устинова

— Я не собирался грубить. Простите, – тут же ретировался он.

— Вы и не грубили, – Станислава пожала плечами. – Вы даже в чём-то правы.

— Правда?

Станислава ухмыльнулась, но не ответила. Хотя это и не изменяло её задумчивого состояния, в которое она была погружена явно задолго до их разговора, Полу от её реакции стало гораздо легче на душе. Он бы не хотел, чтобы она держала на него зла. Или обиды.

К Филин подошла Анастасия Амурсанаева, которая незадолго до этого вошла в комнату ожидания, коротко поприветствовав Пола, и шепнула что-то на ухо. После чего российский президент попрощалась с канадским премьер-министром и отошла со своей советницей в другой конец комнаты. Он долго смотрел на неё, пытаясь понять, в какой момент российское общество решило, что ему нужен именно такой лидер. Но зачем ему-то это знать?

В помещение ворвался резкий шум, состоящий из вспышек фотокамер, гула голосов нескольких десятков людей и постукиваний каблуков. Двери в зал с прессой распахнулись. Станислава шла первой и, глубоко вздохнув, напоследок обернулась на Пола Блэквелла. В этот момент он машинально подался вперёд, как будто хотел сделать шаг ей навстречу.

По возвращении в Россию её встречали как триумфатора. Даже – героя. Ещё пару хвалебных од, и она бы ожидала увидеть в честь себя салют в небе. Но Станислава совсем не понимала этого. Почему внезапная близость к смерти сделала из неё идола? Почему геройство приписывали именно ей?

Она чувствовала, как народная неопределённость превращается в народное обожание. Особенно это ощущалось после предновогодней прямой линии – первой для неё на этом посту. Из-за Мафазиму она сама забыла, как легко и естественно ей давалась внутренняя политика. Вече постепенно склонялось на её сторону.

Анастасия была права, утверждая, что присущее ей самопожертвование однажды заставит страну пасть к её ногам. Хотя Филин считала, что причина такого поведения в другом. Ощущение внешней угрозы. Разрозненность России всегда сменялась удивительным единством, если кто-то желал покуситься на нечто сакральное: например, родной дом и своего лидера. Какими бы они ни были.

Ей снова было тошно. Сначала от ощущения внутреннего обмана. В момент покушения Станиславу и язык не повернулся бы назвать храбрым человеком: забившаяся в угол женщина, думающая лишь о том, как ей страшно (другое дело – Пол Блэквелл, без которого она бы точно сошла с ума, но об этом никто не знал. Приходилось притворяться героем – не канадского премьера же выгораживать, правда?). Потом ей было противно от самой себя. Слабость, беспомощность – все воспоминания разом накатили, она не хотела помнить себя такой. Она не хотела быть такой. Внутренняя сила – приобретённый навык? Суждено ли ей в один прекрасный день обрести столь необходимую стойкость или весь свой срок она лишь будет тонуть в собственных рыданиях из жалости к себе?

Как так получалось, что Станислава Филин была милосердна ко всем, кроме себя?

Огни новогодней ёлки удивительным образом отражались в окне. Они просачивались сквозь стекло, выводя мутные цветные разводы на снегу. Станислава исключительно долго всматривалась в сугроб, погрузившись в некий транс. Иногда, по ночам, ей снилась та машина в Руанде, звуки выстрелов и что Пол Блэквелл не успевает её оттолкнуть. Пуля проходит сквозь неё, и она лежит в луже собственной крови, ощущая металлический привкус на языке и задыхаясь от беспомощности. Канадец же смотрит на неё сверху вниз и почему-то смеётся. А потом рядом с ним вырастает её убийца – стрелок. И сначала она не видит его лица, но потом понимает, что это тоже Пол Блэквелл. Их смех сливается в один, чтобы эхом отдаваться у неё в голове после пробуждения, и именно на этом моменте она просыпается.