Книга Нас предупреждали, страница 94 – Челси Ичасо

— Что я делаю?

— Это. – Я указываю на пространство между нами. – Ведешь себя так… – я едва не говорю «игриво», но сомнений становится еще больше, – так мило по отношению ко мне, – наконец произношу я. – После той стремной ситуации на осеннем балу ты шарахался от меня как от чумы, которая поубивала наших отцов-основателей. – Он выгибает бровь, но меня уже не остановить. – Ты не разговаривал со мной и не замечал меня до той ночи на развалинах. Даже сегодня ты отказался пойти со мной искать Аделину.

— Я уже говорил тебе, что пришел извиниться! Я не… мне было невыносимо знать, что ты расстроилась из-за меня.

— Но я… – У меня по-прежнему ничего не укладывается в голове. – Я была уверена, что ты меня ненавидишь.

Он отшатывается от меня.

— А я думал, это ты ненавидишь меня! Слушай, вчера ты спросила о той поездке с классом в восьмом классе. Помню ли я, как попал в того парня едой и запачкал ему костюм. Я сказал, что забыл, но, по правде говоря, я помню, как он изо всех сил пытался не обращать на нас внимания, а мы все равно продолжали его доставать. Это моя баночка с йогуртом открылась, и весь йогурт вылился на него. Я помню, как ты поскользнулась и упала на бетон, когда пыталась увернуться от моего сэндвича, и в итоге порвала джинсы.

Его губы изгибаются в ностальгической улыбке. Не понимаю, к чему он клонит, но спросить его об этом не успеваю, потому что он добавляет:

— Я попытался тебе помочь, но ты воспользовалась тем, что я отвлекся, и запустила апельсином мне в голову. Волосы у тебя спутались, и ты все время убирала их от глаз, пока бежала. У тебя была футболка идеального оттенка зеленого, как тропическое море, а к концу нашей битвы на ней практически не осталось ни одного зеленого участка: все было залито горчицей и апельсиновым соком. Кусочек кожуры застрял у тебя в волосах, и когда я его вытащил, ты покраснела.

Он тянет за шнурки на капюшоне своей толстовки, завязывая их у меня под подбородком и в процессе подтягивая меня ближе к себе. Я не сопротивляюсь.

— Ты была такая классная и красивая, и я понял, что рядом с тобой я себе не принадлежу. Я помню тот день в мельчайших деталях. Но когда ты меня об этом спросила, я… в общем, я знал, что ты меня ненавидишь, и мне было слишком страшно признать, что я никогда не смог бы возненавидеть тебя в ответ. Но вчера в фургоне я пытался сказать тебе… еще с той ночи на развалинах я пытался тебе сказать, что я замечаю тебя. Я думаю о тебе. Постоянно.

Мне хочется натянуть его худи себе на голову, чтобы скрыть лицо: уверена, оно пылает ярче, чем в восьмом классе.

— Я всегда считала, ты пялишься на меня, потому что ненавидишь.

— Я знаю. Ты не особо-то понижала голос, когда в коридорах школы рассказывала Мэй, что я продумываю твое убийство. Но правда в том… – он склоняет голову набок, вспоминая, – что я, может, как раз в тот момент представлял себе, каково это было бы – поцеловать тебя прямо там, возле шкафчиков.

Я пытаюсь сглотнуть, но в горле у меня суше, чем в Сахаре.

— Но ты… но… но ты…

— Что, прости? – Он игриво выгибает бровь.

Он снова задерживает взгляд на моих губах, прежде чем заглянуть мне прямо в глаза. По какой-то причине его слова потоком вливаются в меня, они рвут и терзают мне душу сильнее, чем любые гадости, которые могли бы слететь с его языка. И я не могу решить – то ли заткнуть его, пока мое сердце не взорвется вместе со всей моей картиной мира, то ли просто позволить ему говорить, пока это меня не убьет.