Книга Погоня за судьбой, страница 190 – Ди

Я вдруг поняла, что почти ничего не знаю ни о России, ни о Земле. Для меня Родина человечества всегда была лишь одной из точек на звёздной схеме Сектора, бегло знакомой по глянцевой физической карте, которая висела в кабинете космографии в нашей школе — что уж говорить о родине Большой Экспедиции. Полдюжины вылазок на гравицикле на ближайший к орбите водоём — не в счёт. Как правило, в атмосфере Земли старик не задерживался дольше, чем на четверть суток, и за это время, с учётом спуска и подъёма, я едва успевала обсохнуть…

— Разве Россия ещё существует? — спросила я. — Вроде бы она стала частью Евразийского Содружества.

— Наоборот же, — усмехнулся Фёдор. — Это Содружество стало частью России, а Россия как была периметром, который охраняет мировую сокровищницу от жадных лап чужеземцев, так и осталась. Одно только плохо — засуха, которая подбирается с юга. Здесь ещё ничего, — махнул рукой он. — Если зима снежная, то и воды в достатке, а вот ты километров на двести отъедешь, к Костанаю — начинается полупустыня, земля плешивая. А ещё южнее — заброшенные территории. Когда-то там были травянистые степи, но всё пересохло к чертям. Степь превратилась в пустыню, источники посохли, а люди стали уходить на север. Теперь там только редких кочевников можно встретить да пограничников.

— Люди уничтожают всё, до чего дотягиваются их руки, — сказала я, нащупав свою больную, излюбленную тему для разговора. — Лет через сто здесь будет второй Марс.

— Наверное, по большей части виноваты люди, — кивнул Фёдор. — Неуёмное орошение, выпас скота, забор воды из подземных источников… Но это ещё полбеды. Озонового слоя над теми местами не осталось, и безжалостное солнце бьёт всё, до чего дотянется… По весне оставшийся снежок растает, вода просочится в бездонные пески и исчезнет там без следа.

«Топор, висящий над человечеством, оказался вовсе не топором, а удавкой», — вдруг подумала я и спросила:

— И с этим совсем ничего нельзя поделать?

Фёдор отрешённо уставился в окно.

— Процесс опустынивания можно только замедлить — лесополосы, обводнение… Но мы проигрываем эту битву. Более того — мы от этой битвы просто уклонились, занятые потреблением и взаимным истреблением. Так что ты права — недолго нам осталось. И останутся после нас только песок да соль. Но это совсем не повод падать духом — как ты ни крути, а Россия-мать, какую бы форму ни принимала, будет стоять до самого конца…

Когда Фёдор удалился спать, я устроилась на диване и в ожидании глубокой ночи уставилась в потолок. Время тащилось медленно, подволакивая стрелки часов, словно ноги измождённого доходяги, но я всё же дождалась момента, когда часовая стрелка перешагнула за два. Тихо поднялась и оделась. Одной рукой орудовать было тяжело, но уже привычно. Я оделась быстро.

Аккуратно добравшись до входной двери, я задержала дыхание и медленно приоткрыла её, изо всех сил стараясь не издать ни звука. Бесшумно прокралась на улицу и подошла к машине. Прислушалась — собак было не слыхать. А машина оказалась не заперта, и я вскарабкалась на водительское сиденье.

Сорвав обшивку рулевой колонки, я пыталась нащупать провода зажигания. Ничего не получалось, было темно, мешало отсутствие второй руки, а едва ухваченные провода выскальзывали из пальцев. «Мне нужно уехать… Я должна ехать! Чёртовы провода! Я ведь даже толком не умею заводить машину без ключа, в этом деле настоящим специалистом был Марк! Ещё этот проклятый обрубок, этот мой вечный упрёк в несостоятельности… Чёртова неудачница…»