Книга Aurental. Volumen I: Saeculum dolore, Saeculum natum, страница 185 – Pauline Lents

В этот раз Лирхт не стал приказывать подготавливать экипаж и не направился в конюшни за лошадью. После совета и сцены в зале необходимость продолжать изображать обычного аристократа окончательно исчезла; слишком многие уже успели увидеть достаточно.

Портал он тоже открывать не стал, словно холодный воздух и тяжёлый запах ночного леса могли хоть немного привести мысли в порядок. Стоило ему выйти за пределы поместья, как пространство вокруг резко дрогнуло, а уже через мгновение тёмные леса Альвескардов начали смазываться в сплошную серую тень. Холодный ветер бил в лицо, сырость хвои резала лёгкие, постепенно вытесняя из головы вязкое напряжение последних дней, пока деревья не начали сливаться в размытые тёмные пятна, а расстояние между владениями — сокращаться слишком быстро для человеческого тела.

Земли Бернсайд встретили его редкими огнями поместья, тускло мерцающими среди ночного леса, и тем раздражающим ощущением, которое появлялось всякий раз, когда приходилось переступать границы чужого дома ради того, что по праву должно было находиться рядом с ним. Скорость постепенно спадала сама собой по мере приближения к родовому дому Шион, однако напряжение внутри только усиливалось; сама мысль о том, что Паулин всё это время оставалась здесь, под её крышей, вызывала почти физическое раздражение.

Шаг замедлился сам собой в тот момент, когда среди ночной тишины прозвучала колыбельная. Лирхт резко остановился посреди лесной тропы и несколько секунд неподвижно стоял, прислушиваясь к тихому механическому звону, доносящемуся со стороны дома. Мелодия была слишком знакомой, чтобы ошибиться, и внутри почти сразу всё сжалось от ярости. Колыбельная звучала слишком вовремя, слишком точно, чтобы быть случайностью.

Осознание ударило куда тяжелее самой мелодии. Шион могла насмехаться, провоцировать, наслаждаться чужим раздражением, однако подобная жестокость всегда принадлежала не ей. Подобный жест в его адрес могла позволить себе только Миорель, однако теперь это имя всё чаще смешивалось в голове с другим, и граница между ними с каждым днём ощущалась всё менее различимой. За последние дни внутри слишком многое успело смешаться: воспоминания, лицо, голос, привычки, от которых по спине проходило то же самое ощущение, что и в далёком прошлом. Только одно оставалось неизменным — умение превращать чужие воспоминания в оружие с холодной, почти болезненной точностью.

Дверь особняка распахнулась от одного удара, и тяжёлое дерево с грохотом врезалось в стену, пока колыбельная продолжала размеренно звенеть где-то наверху. Тьма скользнула по стенам узких коридоров, когда он быстрым шагом направился вверх по лестнице, всё сильнее ощущая внутри не столько ярость, сколько глухое неверие от того, что Паулин вообще осмелилась ударить его именно по этой теме.

Следующий удар пришёлся уже в дверь покоев. Створки резко распахнулись, открывая комнату, где густой полумрак смешивался с теплом свечей и тяжёлым запахом вина, а на столике у окна медленно вращался музыкальный механизм, продолжающий тихо перебирать знакомую мелодию.

Шион сидела на краю постели, полуобнажённая, с распущенными светлыми волосами, спадающими на плечи. Паулин устроилась поверх её коленей, медленно опираясь рукой ей на плечо так, будто этим прикосновением она намеренно показывала, кого предпочла вернувшаяся Миорель. Тонкая ткань сорочки едва удерживалась на её теле, обнажая плечо и следы чужих прикосновений на коже, однако взгляд почти сразу зацепился за белую простыню, небрежно брошенную поверх смятых покрывал.