Книга СОЛИС, страница 32 – Паола Мендоса, Эбби Шер

Теперь один из офицеров пинает меня по почкам. Чем сильнее я сворачиваюсь в клубок, тем сильнее он колотит ботинком. Пытаюсь зарыться лицом в землю. Хочется просто вырыть яму и уйти из этого мира. Я умоляю их остановиться, но удары продолжают сыпаться.

Потом раздаётся новый голос:

— Всё, всё. Хватит!

Вообще-то голос не новый, совсем не новый.

Я поднимаю голову так быстро, что всё начинает кружиться. Но когда мир снова становится чётким, я вижу его ясно, как днём.

Это мой брат Ник.

Его бирюзовые глаза смотрят на меня сквозь забрало в маске. Я всегда завидовала глазам Ника. Они ярко светились, когда мы бегали по холмам или ходили к бабушке и папе, когда те ставили слишком высокую температуру в обогревателе — глаза Ника могли светиться и яростью. Когда он злился, из них будто вылетали искры и кинжалы.

— Салливан? — спрашивает он. — Это ты?

Даже не знаю, что ответить. Это, возможно, самая унизительная и душераздирающая сцена, потому что я вижу его глаза, но у меня нет возможности заглянуть в них. У меня нет возможности узнать, кем мы были друг для друга когда-то. Конечно, когда мы были детьми, он задирал меня, но вместе нам было и весело — особенно когда мы объединялись против мамы. Однажды мы украли пачку её сигарет и разожгли на улице костёр. Он научил меня играть в джин-рамми, а я показала ему, где храню фотографии папы. Однажды мы с Ником вместе смотрели фильм о Человеке-пауке. Он делился своим попкорном и брал меня за руку во время страшных сцен.

Но ничто из этого не поможет мне сейчас — только Ник, точнее, только этот человек в теле Ника, который стоит надо мной и определяет мою судьбу. Между тем, кем мы были друг для друга, когда он попрощался и уехал в учебку, и сейчас, когда его пятка в нескольких дюймах от моего бедра, готовая нанести удар, слишком большая разница.

Не знаю, кто я теперь для него: его младшая сестра или пленница.

Он склоняет голову набок и хмурится:

— Я спросил, это ты?

Он наклоняется и тычет меня в плечо, отчего мои глаза почему-то наполняются слезами. Блин! Дело даже не в том, что мне больно. Просто его руки, глаза и запах его пота — всё это так чертовски знакомо. И он просто нависает надо мной, ожидая, когда я что-то отвечу.

Я пытаюсь сказать "да", но это больше похоже на "ага".

— Она говорит “ага”, — передразнивает он, и приятели из СД ржут вместе с ним. — Знаешь, когда мне впервые рассказали, как ты облажалась в пустыне, я такой: "Не-а. Она бы никогда не сделала ничего подобного. Она бы никогда не предала наше дело и не позволила нелегалам уйти!" Потому что я даже представить себе не мог, что ты такая тупая. Ты просто ничтожество.

Он приподнимает моё тело носком ботинка и роняет меня обратно на землю для пущей убедительности.

— Но потом я нанёс тебе небольшой визит в штаб, в камеру предварительного заключения... — продолжает он. — Ты это помнишь? Ты была совершенно не своя: потеряла много крови, вся в собственном дерьме, противная. Но я знал, что ты меня слышишь, потому что я сказал: "Джесси, Джесси, кто тут в процессе?"

Его жуткая дразнилка хуже всего. Ник не дразнил меня ей, наверное, с начальной школы. Это небольшая песенка, которую он придумал, когда мы играли в прятки. Он знал, что она сводит меня с ума. Он всегда пел протяжно и фальшиво, отчего у меня мурашки бегали по коже. Когда Ник поёт громче, я вздрагиваю, сама того не желая.