Книга 100 килограмм Любочки для Тракториста, страница 19 – Ольга Дашкова

— Я слышу тебя, — сказала ему. — Я просто не готова.

Он положил голову мне на колени.

Поздно, — сказал весь его вид. Ты уже готова. Просто боишься.

За окном УАЗ наконец завелся и уехал.

Я смотрела на пустую дорогу и думала, что психолог Виктория Андреевна, при всей своей мудрости и дорогой аренде кабинета, совершенно не предупредила меня о том, что гештальты бывают вот такими.

Теплыми. Широкоплечими. С медом с пасеки.

И что закрыть такой гештальт — это совсем не то же самое, что уйти от него.

Ночью не спал.

Лежал на спине в своей, смотрел в темный потолок и чувствовал, как внутри меня все еще пульсирует то, что произошло в сарае. Вкус Любы до сих пор оставался на моих губах. Ее стоны были в ушах. Ее тело под ладонями, даже когда я просто сжимал кулаки.

Люба.

Любовь.

Моя.

Перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и глубоко вдохнул. Ничего. Только запах моего дома. А я хотел ее запах такой теплый, женский, с легкой сладостью кожи после дождя.

Хотел ее тяжелую грудь в своих руках, хотел снова почувствовать, как она выгибается, когда я вхожу в нее глубоко, хотел ее тихий, сдавленный стон. Нет, хотел слышать громких стонов, видеть ее лицо в момент оргазма. Вылизать ее киску, пить ее сок. Хотел всего этого до одури, да так что член стоял колом, а я не знал, что с этим делать.

Я хотел ее всю. Снова. И снова. И еще раз.

Пятнадцать лет я жил с мыслью, что прошлое — это прошлое. Что я сделал выбор и должен с ним жить. А теперь понял: я не выбирал. Я просто трусил. Боялся, что если признаюсь, что влюблен в «Жирного Зайца», меня засмеют.

Боялся быть не таким, как все. Боялся своих чувств.

А она выросла, стала женщиной, от которой у меня перехватывает дыхание. Красивая, сильная, сексуальная до дрожи. С этими пышными бедрами, которые я сжимал так, будто хотел оставить следы. С тяжелой, полной грудью, которая колыхалась при каждом моем толчке.

Встал еще до рассвета, вышел в поле. Роса была ледяной, трава хлестала по голым щиколоткам. Рвал цветы: васильки, ромашки, колокольчики. Руки дрожали, я не умел делать красиво, но хотел, чтобы она проснулась и поняла: я думаю о ней.

Постоянно думаю.

Нарвал целую охапку, пошел пешком к ее дому, пробрался тайком на участок, подошел к ее окну. Оно было приоткрыто, положил букет на подоконник, постоял с минуту, слушая, как она дышит тихо и ровно во сне. Потом ушел, хотя каждая клетка тела требовала остаться.

Так повторялось каждое утро следующие четыре дня.

Я не стучал в дверь, не писал, не приходил днем. Просто оставлял цветы, Иногда маленькую безделушку: красивый гладкий камень с реки, яркое перо сойки, горсть спелой малины в стакане.

Ничего громкого, просто знак, что я здесь, что я думаю о ней. Я никуда не делся. Я жду.

На пятое утро она меня поймала. Я как раз просовывал букет, когда окно открылось шире. Люба стояла в одной длинной майке, волосы растрепаны после сна, глаза сонные и очень-очень злые.

— Не нужно, — прошептала, голос хриплый со сна. — Сергей, пожалуйста… не нужно.

Я не ответил.

Просто перелез через подоконник, шагнул в комнату и поцеловал ее. Снова как в тот раз в сарае, вложив в поцелуй всю жадность и голод. Целовал так, как хотел все эти дни и ночи.

Люба замерла, а потом ответила. Вцепившись пальцами мне в волосы, тем же голодом что был у меня. Мы снова не говорили ни слова, я толкнул к дивану, на ходу стягивая с нее майку.