Книга Сдавайся Капитан, это Любовь, страница 34 – Ольга Дашкова

Дмитрий. Конечно, Дмитрий. Кто еще стал бы так аккуратно складывать чужое нижнее белье и оставлять его на крыльце с видом человека, выполняющего служебное поручение?

Я взяла телефон. Сорок три уведомления от Вики, которые я проигнорировала. Ни одного сообщения от Дмитрия, а он знает мой номер.

Это хорошо. Это нормально. Мне все равно, что он обо мне думает. Мне очень даже не все равно! ОЧЕНЬ!

Зашла в дом, легла на кровать и пыталась читать что-то в телефоне, но строчки расплывались, потому что голова была занята совсем другим.

Что он думает обо мне? Считает ли меня легкомысленной? Жалеет ли, что согласился? Или, может, тоже сидит у себя и переживает то же самое, что и я, только молча, без вареников, потому что Дмитрий Буров, скорее всего, ест вареную гречку даже в день личной катастрофы.

В девять вечера в дверь постучали. Я знала, кто это, еще до того, как открыла. Знала по тому, как стучали: коротко, четко, два раза.

Открыла.

Дмитрий стоял на крыльце. Свежий, в чистой футболке, смотрел прямо в глаза. Это было неожиданно. Я ждала, что он отведет взгляд, как утром после озера, как за завтраком, как всегда, когда между нами происходило что-то, требующее обсуждения.

— Я истопил баню.

Закатила глаза при слове «баня» так усердно, что почувствовала это движение мышцами.

— Серьезно? — сказала. — Баня? Ты пришел сообщить мне о бане?

— Свою. У себя. Подумал, ты захочешь помыться. После вчерашнего и сегодняшнего.

— Очень предусмотрительно.

— Я стараюсь.

Он стоял и смотрел на меня. Прямо, открыто, без той служебной отстраненности, которая обычно появлялась у него в неудобных разговорах.

— Почему ты на меня так смотришь?

— Как?

— Прямо. Ты обычно отводишь взгляд, когда неловко.

— Сейчас не неловко.

— А мне неловко.

— Почему?

Уставилась на него. Он серьезно не понимает или придуривается?

— Дмитрий, мы сегодня в бане у бабы Клавы… — не нашла слова, которое не звучало бы либо слишком грубо, либо слишком романтично для ситуации, которая была ни тем, ни другим, — сделали то, что сделали. А ты стоишь и спрашиваешь «почему», как будто это нормальный понедельник.

— Сегодня четверг.

— Не цепляйся к словам.

— Я не цепляюсь. Ты спросила, почему мне не неловко. Потому что я не считаю, что произошло что-то неправильное.

— А я считаю.

— Что именно?

— Все! — взмахнула руками. — Баня. Мы мало знакомы. То, что ты теперь мой… — я снова не нашла слова, — формально что-то вроде родственника. То, что я хотела, чтобы это было красиво, а получилось в деревянной коробке с вениками!

Он молчал секунду.

— Мне жаль, что не было лепестков роз, — сказал, и в этом было что-то такое серьезное и одновременно нелепое, что я почти улыбнулась.

— Это не смешно.

— Я не шучу.

— Капитан!

— Что?

— Почему ты не написал мне ни разу за весь день?

— Я не знал, хочешь ли ты, чтобы я писал.

— А спросить было трудно?

— Я подумал, что лучше дать тебе время, — он сделал маленькую паузу. — Но потом понял, что молчание тоже похоже на побег. Поэтому пришел сам.

Вот это было неожиданно. Это было честно, прямо, без той защитной краткости, которая у него всегда срабатывала в трудных разговорах.

Мы смотрели друг на друга. Вечер был теплым, на яблоне у дома сонно чирикала какая-то птица, и где-то у пруда крякнул Антон, явно недовольный, что его никто не покормил.