Книга Неоновые росчерки, страница 251 – Юлия Поспешная

— Не торопись, Гильермо очень осторожный, подозрительный и жутко мнительный. Если даже ему просто покажется, что есть намек на слежку, он не поедет к моему дяде.

— А ты уверена, что он вообще поедет к Сигизмунду Владиславовичу? — хмыкнув, спросила Лерка.

— Нет, — качнула я головой, — но в годы… бурной и незаконной деятельности моего любимого дяди, именно Гильермо предоставлял ему укрытие и место для хранения… разного товара. Так что логично предположить, что и сейчас дядюшка со своими друзьями в одном из предоставленных Гильермо укрытий… Уже можно ехать, Лер.

— Отлично, — Логинова надавила на газ и Форестер плавно выехал из укрытия, между домами, где мы прятались от тени от посторонних глаз.

— Держи дистанцию и не гони, — предупредила я, внимательно глядя на массивный грузовик, подъезжающий к перекрестку.

— Поняла, — вздохнула Лерка. — А если мы спалимся перед этим Гильермо, он надолго заляжет на дно?

— На пару-тройку месяцев однозначно, — ответила я.

— Ясно-понятно, — мрачно ответила Лерка.

ВАЦЛАВ ТОКМАКОВ

Понедельник, 23 марта.

Он балансировал между бессознательной полукоматозным состоянием и болью. Боль жила и пульсировала во всех его ранах, беспокойно ворочалась под засыхающими корками крови и бинтами. Боль не желала уходить, несмотря на вколотые ему анестетики.

Вацлав снова, в который раз, разлепил отяжелевшие пересохшие веки и уставился в потолок больничной палаты. Каждый раз, когда он открывал глаза после, наполненного ужасами пережитых моментов, бредового беспамятства, он видел одну и ту же картину: бежевый потолок, серо-белые стены, телевизор, дверь и окно, в котором виднелся высокий строительный кран.

Из-за этого, Вацлаву казалось, что время или стоит на месте, или каждый раз, он начинает день заново.

Но в этот раз всё было иначе — в палате кроме него кто-то был. Вацлав почувствовал движение слева и слабый запах табака.

Токмаков скосил глаза в сторону и заметил человека, сидящего в кресле, рядом с его больничной кроватью.

— Доброе утро, Вацлав, — произнес знакомый низкий голос.

Токмаков, помимо боли, ощутил, как его от наваливающегося страха судороги скручивают его мышцы.

— Ты… — прохрипел он слабеющим и срывающимся голосом.

— Я, Вацлав, я, — над перебинтованным и почти неподвижным телом Токмакова склонилось усатое лицо Датчанина.

— Здравствуй, дерьмоеда кусок, — беззлобно бросил Датский. — Как поживаешь? Ладно, не отвечай. Вижу, что паршиво.

— Что… тебе…

— А, что нужно? — Датский был обманчиво добродушным. — Да видишь ли, Вацлав, тут уважаемые и влиятельные люди интересуются, что стало с бумагами из твоего замечательного сейфа.

За дверью палаты послышались чьи-то голоса, кто-то прошел совсем рядом. У Вацлава мелькнула мысль позвать на помощь. Но Датский, поняв намерение Токмакова, двумя пальцами взял его за кадык.

— Не делай глупостей, Вацлав — это чревато, — покачал головой Датский. — Лучше скажи мне, что стало с содержимым из твоего сейфа? Где оно? Где бумаги? Люди беспокоятся, знаешь ли. Ну? Чего заткнулся? Говори, Вацлав. Я здесь от Мирбаха и ему жутко интересно, куда, по твоей неосмотрительности, пропали важные документы.

— Я… я н-не знаю… — прохрипел Токмаков.

Страх смешивался с приступами боли в теле. Вацлав с трудом мог соображать.