Книга Неверные. Долгий путь к любви, страница 13 – Татьяна Никольская

Он всё понял. И это понимание — не тяжёлое, не осуждающее. Оно… стратегическое.

— Маш, подожди меня у остановки, хорошо? — говорю я, не отводя взгляда от Игоря.

Маша смотрит на него с открытой враждебностью, но после паузы кивает и отходит, давая нам пространство. Она встаёт в двадцати метрах, у столба, спиной к нам, но по её напряжённой спине видно — она вся внимание.

— Что ты хочешь, Игорь? — устало спрашиваю я, когда она отошла достаточно далеко. Мне не до игр.

Он делает шаг вперёд. Не нарушая дистанции, но сокращая её. Его лицо сосредоточено, почти сурово.

— Люсь… — начинает он, и голос его непривычно тих, лишённый всякой напускной уверенности. Он смотрит мне прямо в глаза, как будто ищет правду не в словах, а где-то глубже. — Ты беременна?

В этом вопросе есть что-то от щемящей, почти болезненной осторожности. Я держу паузу. Потом киваю, одним резким движением головы.

— Да, Игорь. Ты всё правильно понял, — говорю я с вызовом, поднимая подбородок. Пусть видит — я не прячусь, не стыжусь. Но следующая фраза вырывается сама, низким, угрожающим шёпотом: — И если Николай об этом узнает, я сотру тебя в порошок. Ты понял? Я не шучу.

Он не отводит взгляд. Моя угроза будто разбивается о его спокойную, непроницаемую серьёзность.

— Ты сделаешь аборт? — спрашивает он так же прямо, игнорируя мои слова. — Или… вернёшься к Кольке?

В его голосе на слове «вернёшься» — едва уловимая хрипотца. Не надежда, что я вернусь. А страх. Страх, что я сломаюсь.

— Я не буду делать аборт, Игорь, — отчеканиваю я, и каждое слово падает, как гвоздь. — И к Николаю я не вернусь. Никогда. Есть ещё вопросы?

Он стоит, не шевелясь, и в его тёмных, всегда таких невыразительных глазах я вдруг вижу бурю. Не вспышку, а медленное, мучительное обдумывание. Он взвешивает не мои слова, а что-то гораздо большее. Вес всего моего будущего.

— Я никому ничего не скажу, — наконец произносит он, и это звучит как клятва, вырванная из самого нутра. — Об этом ты не беспокойся. Это твоё решение. Только твоё.

Он делает паузу, и его следующая фраза уже без острых углов, но от этого только болезненнее.

— Но, Люся… ребёнок же навсегда. Это не кошка, которую можно кому-то потом отдать, если станет тяжело. — Он смотрит на мой больничный пакет, потом снова на меня. — А как же учёба? Придётся бросить. Или брать академ… Одной с младенцем на руках… Ты думала об этом?

Его слова — не поучение. Это холодный, безжалостный перечень препятствий, которые он, видимо, уже мысленно выстроил передо мной. И от этой прагматичности меня вдруг душит бессильная злость.

— Тебе какое дело, а? — резко обрываю я его, и голос срывается. — Какого чёрта ты лезешь в мои личные дела? Чтобы потом сказать «я же предупреждал»? Не надо мне твоих советов, Игорь!

Он вздрагивает, как от удара. Его лицо на мгновение теряет всякое выражение. Потом он опускает голову.

— Прости, — говорит он так тихо, что я почти читаю это по губам. Он поднимает на меня взгляд, и в нём — не обида, а что-то вроде растерянной досады на самого себя. — Я не хотел тебя обидеть. Или расстроить. Я просто… — он ищет слово, сжимая и разжимая кулаки. — Я просто переживаю за тебя. Честно.

В этом «честно» нет пафоса. Есть простая, грубая правда, которую неловко выставлять напоказ. И она обезоруживает сильнее любой красивой фразы.