Книга Неверные. Долгий путь к любви, страница 14 – Татьяна Никольская

Я отвожу взгляд, сжимая пакет так, что бумага хрустит.

— Не переживай, Игорь, — говорю я уже без злобы, с той самой ледяной, стоической уверенностью, которая теперь стала моей броней. — Я справлюсь. Ты меня знаешь.

Потом снова смотрю на него, закрепляя договорённость: — Только держи язык за зубами. Это главное.

Он кивает, один раз, коротко и твёрдо.

— Будет так, как ты скажешь.

Он ещё секунду стоит, как будто хочет что-то добавить, но передумывает. Разворачивается и уходит тем же ровным, неслышным шагом, не оглядываясь.

Я смотрю ему вслед, потом опускаю глаза на смятый пакет. Внутри — снимок с крошечной мерцающей точкой.

— Всё нормально? — подходит Маша, настороженно оглядывая уходящую спину Игоря.

— Не знаю, — честно отвечаю я, всё ещё чувствуя на себе отголоски его серьёзного, почти отцовского беспокойства. — Но он не будет болтать. В этом я уверена.

— Уже хорошо, — вздыхает Маша.

Мы идём к трамваю. В голове — трезвый, тяжёлый взгляд со стороны и тихая фраза: «Я просто переживаю за тебя. Честно».

Вечер в комнате общаги — это тишина, нарушаемая только скрипом пружин соседней кровати и далёким грохотом трамвая. Маша ушла в библиотеку — готовиться к семинару, который я с трудом могу удержать в голове. Буквы в учебнике по экономике труда плывут, превращаясь в бессмысленные закорючки. Всё внимание уходит внутрь, к едва заметному, но неумолимому изменению, которое уже диктует свои правила: усталость к трём часам дня, отвращение к запаху столовской котлеты, странная, щемящая нежность при виде малышей на улице.

В дверь отрывисто стучат.

— Входи, — говорю я, не оборачиваясь, думая, что это кто-то из соседок за солью.

Дверь открывается. На пороге Игорь. В той же тёмной водолазке, но, кажется, он даже попытался пригладить непослушные тёмные волосы. В руках у него небольшая, аккуратная папка. Он выглядит так, будто собрался не в гости к соседкам по общежитию, а на защиту диплома. Серьёзно и сосредоточенно.

«Какого чёрта он меня достаёт!» — кипит во мне раздражение.

— Люся. Можно? На пятнадцать минут. — Голос у него ровный, но в нём слышится лёгкое напряжение.

Я киваю, отодвигая учебник. Он входит, осторожно закрывает дверь, но не садится. Стоит посреди нашей маленькой комнаты.

— Я всё обдумал, — начинает он без предисловий. — Последние дни. И… весь год, если честно.

Он делает паузу, смотрит куда-то поверх моего плеча, собираясь с мыслями.

— Ты знаешь, я всегда на тебя смотрел. Ещё с момента нашего поступления в университет. Когда ты смеялась или спорила с преподавателями, а твои рыжие волосы… — он машет рукой, словно отгоняя ненужную поэзию. — Это неважно. Важно то, что я видел, как ты смотришь на Николая. Как светишься. И я и понимал, даже тогда понимал, что у меня нет шансов. Потому что ты отдавала ему всю себя. Без остатка.

Он, наконец, переводит взгляд на меня. В его глазах нет обиды. Есть лишь усталое, горькое понимание.

— Сейчас… сейчас у меня шансов, наверное, ещё меньше. Потому что он не просто ушёл. Он всё сломал. И я не слепой, я вижу, как тебе тяжело. Как ты заставляешь себя идти на пары, как отгораживаешься ото всех. Ты ранена. И предлагать тебе что-то сейчас почти подло.

Я молчу, оторопев от неожиданной прямоты.

— Но я всё равно здесь, — говорит он тише. — Потому что если сейчас не скажу, то больше не соберусь никогда. Ты со всем справишься, окрепнешь, станешь той прежней, железной Люсей. Ты снова станешь недосягаемой. А я… я так и останусь тем самым Игорем, который молча стоял сзади и всё видел.