Книга Неверные. Долгий путь к любви, страница 61 – Татьяна Никольская

Впервые за много лет я чувствую не контроль. Я чувствую азарт. И тихий, холодный ужас перед тем, что я только что отпустил вожжи. Но за этим ужасом идёт волна такого чистого, такого острого ожидания, что перехватывает дыхание.

Я готов на это пойти. На любой исход. Потому что продолжать жить в прежнем режиме, после того как почувствовал эту бурю, уже невозможно. Это всё равно что, попробовав чистый кислород, пытаться дышать выхлопными газами.

Я встаю, подхожу к окну. Где-то там, в другом конце ночного города, она, наверное, тоже не спит. Думает о завтрашнем дне. О свете лампы. О тени.

Завтра в семь. У пруда. Посмотрим, превосходит ли тень свет.

И впервые за долгое-долгое время я с нетерпением жду наступления нового дня.

Люся

Семь вечера. Нескучный сад. Воздух ещё хранит дневное тепло, но от пруда уже тянет прохладой и запахом влажной травы. Я пришла раньше. Стою у воды, смотрю, как последние лучи солнца золотят ряску. В ушах — его вчерашние слова. «О том, какого цвета свет… падал на твою шею». От одной этой мысли по спине бегут мурашки.

Слышу шаги сзади. Твёрдые, неспешные. Не оборачиваюсь. Знаю, что это он.

Он останавливается рядом. Не касаясь. Чувствую его присутствие, как изменение давления в воздухе.

— Я рад, что вы пришли, — говорит он. Без «Людмила Константиновна». Просто «вы». И это «вы» звучит сейчас интимнее любого имени.

— Вы оставили мне мало выбора, — отвечаю я, наконец поворачиваясь к нему. Он в тёмных джинсах и простой тёмно-серой водолазке. Без пиджака. Выглядит моложе и… доступнее. — После такого вступления по телефону не прийти было бы просто глупо.

Уголок его рта дёргается. Он не улыбается, но в глазах живая искра.

— Глупость — это как раз делать вид, что ничего не происходит. Я устал притворяться.

Мы начинаем медленно идти по аллее вдоль воды. Между нами полметра дистанции. Но кажется, будто мы уже касаемся друг друга.

— Вы наверняка всё обо мне разузнали, — говорю я, глядя прямо перед собой. — Ваши люди эффективны. А я о вас не знаю ничего. Кроме того, что вы отличный стратег, предпочитаете чёрный кофе и цитируете Бродского. Есть что-то… что вы хотели бы мне рассказать?

Он молчит какое-то время. Мы проходим мимо скамейки, с которой какая-то парочка, залипшая в телефоны, даже не замечает нас.

— Вы правы. Я узнал факты, — говорит он, наконец. Его голос ровный, без эмоций. — Два брака. Дочь. Карьера. Но факты — не человек. А вы… вы задали вопрос не о фактах.

— Ну так я и не бухгалтер, — парирую я, но внутри всё сжимается. Он понимает.

Он делает глубокий вдох, как будто собирается нырнуть.

— Брак. Один. Заключён в двадцать один год. — Он говорит отрывисто, будто диктует сухую справку. — Мы учились на одном факультете. Жили в одном общежитии. Это было… обыкновенно. Любовь, молодость. Потом — незапланированная беременность.

Я спотыкаюсь о невидимый камень на дорожке. Он инстинктивно протягивает руку, чтобы поддержать, но не касается. Я выпрямляюсь. Глотаю. Начало почти как у меня с Николаем.

— Она не хотела делать аборт, — продолжает он. — Я не стал настаивать. Было понятно, что надо жениться. Я принял это. Как ответственность.

Как Игорь принял меня, — проносится мысль. Но я молчу. Слушаю.

— Свадьба была скромной. Потом родился сын. Сергей. Она бросила институт. Наотрез отказалась потом доучиваться или работать. Говорила, что теперь её жизнь — это сын. — В его голосе впервые появляется нечто, отдалённо напоминающее усталое недоумение. — Я закончил учёбу. Надо было кормить семью. Я начал работать. Много. Очень много. Делал карьеру. Это была моя зона ответственности: обеспечивать.