Книга Неверные. Долгий путь к любви, страница 74 – Татьяна Никольская

Я выхожу на веранду. Ночь чёрная-чёрная, только слабый свет из окна падает на старые половицы. Где-то далеко кричит сова. Я стою, завернувшись в свитер, и смотрю в эту темноту. И ловлю себя на мысли, что не хочу быть никакой начальницей. Не хочу быть сильной Людмилой Константиновной. Я хочу быть просто женщиной, которая приехала к мужчине, которого хочет. Со всеми вытекающими рисками, страхами и этой дурацкой, пьянящей надеждой.

В доме тепло. Тишина перестала давить, она обняла. Я ложусь на диван, не раздеваясь, натягиваю на ноги шерстяной плед, пахнущий мятой. Кофе постепенно согревает изнутри.

Я не знаю, что будет «поздно». В полночь? В два? Неважно. Он будет. А пока есть только я, потрескивание поленьев в печке и непривычный, сладкий груз абсолютного одиночества, которое почему-то совсем не кажется тяжёлым.

Я закрываю глаза, слушая, как сходится сумрак в лесу за стенами дома. И впервые за долгие годы мне не хочется, чтобы свет его победил.

Горский

Я подъезжаю к дому в полной темноте. Мои фары выхватывают из мрака её машину, припаркованную у калитки. В груди что-то резко и сильно сжимается — облегчение, азарт, чистое, немыслимое желание. Она здесь.

Я глушу двигатель и сижу несколько секунд, слушая тишину. Она оглушает после городского гула. Я вижу свет в окне, тёплый, жёлтый, и тень, мелькнувшую за стеклом. Она не спит.

Я выхожу. Воздух обжигающе холодный и чистый. Я стою, глядя на этот свет. Это не дом. Это маяк. И он горит для меня.

Я открываю дверь без стука. Вхожу. Тепло и запах кофе, дерева и чего-то ещё — её духов, лёгких, едва уловимых. Она стоит у печки, спиной ко мне, в каких-то простых тёмных лосинах и объёмном свитере. Волосы собраны в небрежный хвост, оголяя шею. Она оборачивается. В её глазах такое же ожидание, как, наверное, и у меня.

— Доброй ночи, — говорю я.

— Доброй ночи, — отзывается она. — Дорога была нормальной?

— Длинной.

Я снимаю куртку, вешаю. Всё моё внимание приковано к ней. К тому, как она стоит, как дышит, как следит за моими движениями.

— Кофе ещё есть, — говорит она, кивая на пресс. — Или… что-то покрепче?

— Покрепче, — соглашаюсь я. Потому что трезвым я сейчас не вынесу этой близости. Не вынесу, не коснувшись её. — Я налью.

Подхожу к буфету, достаю бутылку виски, два тяжёлых стакана. Звякает стекло. Наливаю сантиметр янтарной жидкости, передаю стакан ей. Наши пальцы соприкасаются.

Чокаемся без тоста. Глоток обжигает горло, разливается тёплой тяжестью внутри. Мы стоим посреди комнаты, пьём и смотрим друг на друга через край стаканов. Никаких слов не нужно. Всё уже сказано. Сказано тем, что мы оба здесь.

— Покажи, что тут есть, — просит она, отводя взгляд первой.

— Всё, что есть, — говорю я, — вот здесь.

Я показываю ей дом: маленькую спальню под самой крышей с огромной, широкой кроватью под грубым льняным покрывалом. Показываю вторую, где буду спать я, если… если ничего не случится. Но, глядя на её профиль в мягком свете ночника, я понимаю — это уже не вариант. Этот «если» умер в ту секунду, когда я увидел свет в окне.

Мы возвращаемся к печке. Садимся на толстый ковёр перед ней. Плечи почти соприкасаются. Она рассказывает про дорогу, про то, как Яна дала ей шоколадки. Голос у неё низкий, чуть хрипловатый от усталости. Я слушаю, смотрю на её губы, на то, как играет огонь в её зрачках. Я хочу её. Сейчас. Здесь.