Книга Неверные. Долгий путь к любви, страница 88 – Татьяна Никольская

Его дом. Элитная высотка у реки. Я не помню код, но мое лицо, искаженное холодной яростью, и тон, которым я говорю консьержу: «К Горскому. Людмила Корнеева. Он меня ждет», — делают свое дело. Меня пропускают. Лифт несет меня на верхний этаж беззвучно и быстро.

Я стучу в массивную дверь дубового цвета. Шаги изнутри. Дверь открывается.

Он стоит на пороге. В темных брюках и простой черной футболке. Без пиджака, без галстука. Домашний. Уязвимый. В его глазах — не удивление. Скорее… ожидание. Как будто он знал, что рано или поздно я появлюсь именно с таким выражением лица.

— Люся, — говорит он, и в его голосе я слышу готовность к разговору.

Я не отвечаю. Прохожу мимо него в холл. Останавливаюсь посреди просторного, минималистичного пространства и поворачиваюсь к нему.

Тишина. Только мое ровное, слишком ровное дыхание и биение собственного сердца в ушах.

— Твой ублюдок подобрался к моей дочери! Сегодня он подкараулили его возле школы. Предлагал подвезти. Сказал ей передать мне, что «скоро всем покажет, кто я такая на самом деле».

— Ты сказал «закрыто»? Ничего не закрыто! — мой голос срывается на крик. — Мне плевать на себя и слухи, которые он может разнести по всему свету. Но если он хотя бы тенью промелькнёт рядом с ней, я сама разберусь с ним. А с тобой потом.

Я вижу, как его лицо каменеет. Но мне плевать на его чувства.

— Ты сказал «вопрос закрыт». — Я делаю шаг к нему, чтобы каждое следующее слово долетело без искажений. — Ты ошибся. Он не закрыт. Твой сыночек считает, что может безнаказанно подходить к одиннадцатилетней девочке и пугать ее. Мою девочку.

— Людмила, я…

— Молчи. — Мое шипение режет воздух, как лезвие. — Теперь слушай меня. Внимательно. Это не истерика. Это не ультиматум. Но если его тень, его запах, его голос, хотя бы намек на его присутствие еще раз промелькнет в радиусе видимости Яны — наших отношений не просто не станет. Они станут для тебя самой дорогой ошибкой в твоей длинной и, я уверена, небезупречной жизни.

Я вижу, как напрягаются его челюсть. Он смотрит на меня, не отрываясь. В его глазах — не гнев. Что-то более сложное. Понимание масштаба провала?

— Он больше не подойдет. Никогда. Я это гарантирую.

— Ты уже гарантировал, — холодно отрезаю я. — Теперь я верю только действиям.

Я поворачиваюсь и иду к двери.

— Люся, — его голос останавливает меня, когда моя рука уже на ручке.

Я не оборачиваюсь.

— Да?

Пауза.

— Прости.

Я не отвечаю. Открываю дверь и выхожу. Лифт везет меня вниз. Только когда я выхожу на холодный ночной воздух и делаю первый глубокий вдох, я понимаю, что все тело дрожит от напряжения. От ярости, которую пришлось сжать в алмазный кулак и не разжимать.

Я сажусь в машину и смотрю на освещенные окна его этажа где-то наверху. Идиллия кончена. Началось что-то другое. Суровое, взрослое, пахнущее сталью и болью. Но это — плата. Плата за то, чтобы мой ребенок мог спать спокойно. И я готова ее платить. До последней копейки.

Горский

Она ушла.

Ее слова висят в воздухе, как осколки разорвавшейся бомбы. «Наших отношений не просто не станет». Нет, я не могу её потерять. Я слишком долго её ждал. Всю жизнь.

Я стою посреди опустевшего холла и чувствую вкус поражения. Горький, металлический, как кровь на губах после удара. Я не просто ошибся, уверив её в том, что вопрос с Сергеем закрыт. Я допустил провал в обороне, через который угроза просочилась к самому святому, что есть у нее. К дочери.