Книга Неверные. Долгий путь к любви, страница 92 – Татьяна Никольская

— Готовлю, — поправляет он, помогая мне. — Вернее, собираюсь. И не один. Я не обещаю кулинарного шедевра, но попробовать приготовить что-то вместе — хочу.

В кухне на столе разложены продукты: пачка пасты, банки с томатами в собственном соку, лук, чеснок, зелень. Все просто. Доступно. Это не попытка поразить. Это приглашение.

— Я готова на подвиги, — говорю я, и мы оба смеемся. Легко, искренне. Звук смеха в этих стенах кажется волшебством.

Мы готовим. Он уверенно режет лук тонкими полукольцами, я давлю чеснок. Он ставит кастрюлю с водой, я разогреваю оливковое масло на сковороде. Разговариваем о пустяках: о дурацком отчете, который ему прислали, о том, как Яна пыталась объяснить мне теорию относительности на пальцах. Но каждый жест, каждое случайное прикосновение локтя к локтю, когда мы одновременно тянемся за солью, наполнены тихим, радостным смыслом.

Это и есть счастье, понимаю я с внезапной, ослепительной ясностью. Тихое, бытовое, сотканное из запахов чеснока и томатов, из плеска воды в кастрюле, из нашего совместного, сосредоточенного молчания над сковородкой. Это и есть та самая «нормальность», о которой мы оба, кажется, забыли.

За ужином, при свечах, с бокалом простого красного вина, разговор сам собой уходит глубже. Не потому что мы решили «поговорить по душам», а потому что наступил момент.

Он спрашивает о Яне. И я рассказываю о ней, как о самом интересном человеке в моей жизни. О ее сарказме, который появился лет в пять. О том, как она в восемь лет заявила, что брак — это экономически невыгодный институт. О ее взрослой, не по годам, мудрости, которая прорезается сквозь подростковый цинизм. Говорю, и чувствую, как расправляется душа.

Потом, после паузы, сама, без его вопросов, говорю о ее отце. Впервые за долгие годы я произношу вслух имя не Игорь, а Николай. Рассказываю историю не как трагедию, а как горький, поучительный факт моей биографии.

— Я была глупой, конечно. Ослепленной. Думала, что первая любовь, свадьба, белое платье — это финал. А оказалось, что это всего лишь пролог к очень грязной истории, — говорю я, глядя на пламя свечи, отражающееся в темном вине. — Меня «поздравили» вечером после свадьбы. Прислали фото. Очень откровенные. Сделанные за три дня до нашего бракосочетания. И гадкое, подробное сообщение. Мир рухнул в одно мгновение. Я осталась на руинах одна, с двумя полосками на тесте и с ощущением, что я — полная дура, которая не разглядела человека в упор.

Я делаю глоток вина. Оно кажется горьким.

— Самое страшное было не его предательство, — продолжаю я. — А тотальный крах веры в себя. В свою способность видеть, чувствовать, выбирать. Я оставила ребенка не из любви к Николаю. А из любви к этой маленькой, невинной жизни внутри. И из какого-то упрямого, злого желания доказать — себе, ему, всему миру — что его подлость меня не сломает. Что я построю для своего ребенка хорошую жизнь. Вопреки.

Потом я рассказываю об Игоре. О друге, который стал гаванью. О его тихой, безнадежной любви, на которую у меня не было ответа. О благодарности, которая так и не переросла в страсть. И о его измене, которая ударила не по сердцу — сердце было молчаливо, — а по чувству собственного достоинства. Как будто мне сказали: «Ты и на втором круге не заслуживаешь ничего, кроме удобства».