Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 20 – Вера Рудецкая

Что он сделает?

Секунды растягиваются в вечность.

В голове – чужие мысли. Его мысли: «Ты видела то, чего не должна была».

Я отшатываюсь, не желая слышать его даже в собственном сознании. Но образы вторгаются без спроса – настойчивые, безжалостные. И я снова слышу: «Глупая. Храбрая. Безрассудная Александра… Опасная девочка».

Шахин прижимает ладонь к стеклу.

Я, сама не понимая зачем, делаю шаг вперёд. И ещё один. Теперь мы стоим так близко, что нас разделяет лишь миллиметр стекла, его ладонь и моё отражение в тёмном силуэте.

Я поднимаю взгляд. В его глазах – бездна. И голод.

Паника ледяной хваткой сжимает горло. Я отшатываюсь, крепко зажмурив глаза. Не хочу. Не хочу это чувствовать. Но снова открываю и смотрю.

Его рука медленно соскальзывает со стекла.

Мы смотрим друг на друга. Между нами – пропасть.

«Ты – мой враг», – кричит всё моё существо. – «Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. Всегда буду ненавидеть…»

Шахин едва заметно склоняет голову. Словно слышит. Словно понимает.

Он делает шаг назад, не разрывая зрительного контакта. Ещё один. Отступает к самому краю балкона, к тёмной линии перил.

Его губы шевелятся. Я не слышу, но понимаю, что он говорит:

— Спокойной ночи, Александра.

А потом он просто растворяется в ночи.

Я распахиваю дверь. Штиля больше нет. Ветер треплет волосы. В комнату врывается густое, сладкое тепло и шёпот долины – тонкий, похожий на шелест шёлка на ветру. Он катится вверх по склону, наполняя воздух почти мистическим дыханием. Лунный свет заливает балкон призрачным серебром.

Внутри всё ещё дрожит. Что это было?

Я медленно возвращаюсь в комнату. Запираю стеклянную дверь. Задёргиваю штору. Забираюсь под одеяло, пытаясь унять дрожь.

Закрываю глаза.

Но сон не идёт.

Перед глазами – его взгляд.

* * *

Просыпаюсь от стука в дверь.

Открываю глаза. Комната залита светом – ярким, безжалостным. Солнце стоит высоко. Я проспала. Сколько сейчас времени? Не знаю. Ни часов, ни телефона у меня нет.

Голова тяжёлая. Во рту сухо. Я провалилась в беспокойную дремоту только под утро, а теперь чувствую себя разбитой.

Стук повторяется – настойчивее.

Я сажусь на кровати, отбрасываю одеяло. Халат съехал, обнажая плечо. Поправляю его, запахиваю плотнее.

— Да? – голос хриплый, чужой.

Дверь открывается.

Входят три женщины. Молодые – лет двадцати пяти, не больше. Все в платках. Одна в зелёном, другая в синем, третья – в бордовом с золотой вышивкой.

Они несут подносы, шкатулки, свёртки ткани.

Останавливаются у порога, неуверенно переглядываются. Потом та, что в зелёном, делает шаг вперёд и говорит:

— Доброе утро, Александра ханым. Мы принесли завтрак. И… – она кивает на шкатулки, – Шахин Бей велел помочь вам приготовиться.

По-турецки. Мягкий говор, нараспев. Некоторые слова мне непонятны, и это не удивительно. Здесь, в Мардине турецкий порой обретает причудливые формы, и даже ассирийский диалект немудрено встретить.

Я смотрю на них с нарочито непонимающим лицом. Пустой взгляд. Недоумение.

— I don’t understand, – произношу отчётливо.

Женщины переглядываются. В синем платке – самая молодая, почти девочка – шепчет что-то остальным. Та, что в бордовом, качает головой и отвечает тихо:

— Она не понимает по-турецки. Как же нам…

— Попробуй по-английски, – перебивает зелёная. – Ты же училась в школе.