Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 4 – Вера Рудецкая

Я прощаюсь с девчонками и выхожу на улицу. Дождь почти закончился, оставив после себя лишь холодную свежесть и мокрый, блестящий асфальт, в котором отражаются огни фонарей. Город по-прежнему гудит.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как напряжение долгого вечера наконец-то отпускает.

Всё хорошо. Я иду домой.

Делаю шаг с тротуара, намереваясь перейти на другую сторону улицы. Впереди – мой дом, тёплая постель, спасение. Улыбаюсь своим мыслям.

В этот момент из-за угла выезжает большой чёрный автомобиль. Я успеваю лишь удивлённо поднять бровь, прежде чем он резко тормозит прямо передо мной.

Боковая дверь с грохотом отъезжает в сторону.

Я не успеваю ни закричать, ни отшатнуться. Из тёмного проёма выскакивают двое. Сильные, безликие тени в чёрном. Один хватает меня за руки, заламывая их за спину, другой зажимает мне рот ладонью в жёсткой перчатке. Мой крик тонет, превращаясь в задавленный хрип. Я отчаянно брыкаюсь, пытаюсь ударить, но меня держат железной хваткой.

Мир превращается в калейдоскоп смазанных огней и паники. Меня вталкивают в фургон, я падаю на холодный металлический пол. Прежде чем я успеваю что-то сообразить, к лицу прижимают влажную ткань.

Резкий, сладковатый запах ударяет в нос, лёгкие горят. Сознание уплывает.

Дверь с грохотом захлопывается. Мир исчезает. Остаётся только темнота и оглушительная уверенность в том, кто именно отдал приказ.

Первое, что я чувствую, – это тряска.

Тело подбрасывает на жёстком сиденье, голова ударяется обо что-то мягкое. Я пытаюсь открыть глаза, но веки словно налиты свинцом. Во рту – вата, горло перехватывает, в висках пульсирует тупая боль. Я делаю вдох – воздух пахнет кожей и чем-то терпким, незнакомым.

Гул. Монотонный, навязчивый гул мотора.

Я в машине.

Память рвётся назад, сквозь липкий туман в голове. Ресторан. Дождь. Улица. Чёрный фургон. Руки, зажимающие рот. Сладковатый запах ткани у лица.

Точно! Меня похитили.

Я дёргаюсь, пытаясь сесть, но тело не слушается. Руки и ноги будто чужие, бесполезные. Удаётся только приподнять голову и тут же уронить её обратно на что-то мягкое – подушку или сложенную куртку.

Темнота. За окном – только тьма и редкие вспышки света, проносящиеся мимо. Фонари. Мы едем по трассе?

Сколько времени прошло? Где я?

Я пытаюсь сглотнуть, но горло саднит. Хочется закричать, но из груди вырывается только хриплый стон.

— Не двигайся.

Голос. Низкий, спокойный, доносится откуда-то из темноты впереди.

Его голос.

Я замираю. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно в салоне.

— Ещё рано, – продолжает он. – Если попытаешься резко встать, тебя будет тошнить.

Он говорит об этом так буднично, словно речь идёт о таблетке от головной боли, а не о том, чем меня отключили.

Я сжимаю кулаки – или пытаюсь. Пальцы едва шевелятся.

— Где… – голос срывается, превращается в сиплый шёпот. Я сглатываю, заставляю себя повторить громче: – Где я?

Тишина. Только гул мотора и шорох шин по асфальту.

Потом он отвечает:

— В дороге.

Ярость вспыхивает где-то глубоко, но тело всё ещё отказывается подчиняться. Я снова пытаюсь приподняться, опираясь на локоть. Мир плывёт. Желудок сводит судорогой, к горлу подступает тошнота.

— Я же предупредил, – голос остаётся невозмутимым.

Я рушусь обратно, зажмурившись, и тяжело дышу через нос, борясь с приступом дурноты. Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу эту беспомощность.