Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 50 – Вера Рудецкая

Дорога обратно в Мардин проходит как в тумане. Я смотрю на проносящийся за окном пейзаж, не видя его. Каменистые холмы, редкие деревья, выжженная солнцем земля – всё сливается в одно бессмысленное пятно. Когда внедорожник проезжает под каменной аркой ворот. Я совершенно опустошена. Выжата досуха.

Шахин выходит первым. Обходит машину, открывает мою дверь резким движением.

— Выходи.

На этот раз я подчиняюсь. Сил на борьбу не остаётся – ни физических, ни моральных. Я вылезаю из машины на ватных, непослушных ногах.

На широких каменных ступенях, ведущих в дом, нас уже ждут.

Хюмейра стоит, скрестив руки на груди, её лицо – маска ледяного презрения и нескрываемого, почти неприличного торжества. Она смотрит на меня, как на грязь, которую приносят на подошвах в её безупречно чистый дом. Её губы кривятся в злорадной усмешке.

Рядом с ней, чуть позади – Каан. Он смотрит не на меня. Его взгляд прикован к Мелек, которую охранник выводит из машины – бережно, но настойчиво. В его глазах такая смесь жалости и беспомощности, что мне становится тошно. Он хочет что-то сказать, но не смеет.

— Я же говорю, племянник, – шипит Хюмейра по-турецки, даже не пытаясь скрыть свой триумф. – Дикую кошку не приручить. Только позор на нашу семью. Грязь с улицы всегда остаётся грязью.

Шахин игнорирует её с таким совершенным безразличием, будто она пустое место. Он хватает меня за локоть и ведёт вверх по ступеням.

Проводит меня через гулкий внутренний двор, где журчит фонтан – такой мирный, такой безмятежный среди этого хаоса. Мимо каменных колонн, вверх по лестнице на вторую террасу. Прямо к моей комнате – золотой клетке.

Он толкает меня внутрь. Я спотыкаюсь о край ковра, едва удерживаю равновесие.

Оборачиваюсь, готовая к новой схватке.

Шахин стоит на пороге, заполняя собой дверной проём. Он смотрит на меня тяжёлым, нечитаемым взглядом.

Я молча смотрю на него, вытирая тыльной стороной ладони слёзы со щёк. Тушь размазывается, наверное, я выгляжу как сумасшедшая.

Он разворачивается и выходит, закрывая за собой тяжёлую деревянную дверь.

И я слышу, как в замке медленно, с металлическим скрежетом поворачивается громоздкий ключ.

Один оборот. Другой. Третий.

Заперта.

Я заперта.

Это простое, оглушительное осознание – единственная мысль, способная пробиться сквозь густой, вязкий туман отчаяния. Часы сливаются в один бесконечный, серый промежуток времени. Я не плачу. Слёзы закончились там, в машине, вылившись горьким потоком бессилия.

Теперь внутри только холодная, звенящая пустота и один-единственный образ, живо нарисованный в воображении: бледное лицо Максима. Мой мальчик. Мой братишка. Один в больнице, избитый. А я здесь.

Я подхожу к двери. Толкаю. Она не поддаётся. Массивное, древнее дерево. Я обхожу комнату, подхожу к огромному арочному окну. Под балконом обрыв – метров десять, не меньше. Прыгнуть отсюда – верная смерть.

Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем в замке снова скрежещет ключ. Я не вздрагиваю, даже не поворачиваю головы от окна, в которое бессмысленно смотрю.

Дверь открывается. Шаги.

— Александра ханым…

Это тихий, испуганный голос. Я узнаю её – девушка в зелёном платке, та, которой я пыталась отдать золотую цепь. Она не одна, с ней та, что в бордовом. Они торопливо ставят поднос на столик.