Книга Пленница Мардина. Турецкий ястреб, страница 59 – Вера Рудецкая

— Я привык контролировать свои инвестиции, – холодно бросает он, делая медленный шаг ко мне. – Твой брат – гарантия твоего смирения. Он – мой залог.

— Мечтатель, – шепчу я.

Он резко сокращает расстояние. Я не отступаю ни на сантиметр. Я стою и смотрю в лицо своему чудовищу.

Мы так близко, что я чувствую жар, исходящий от его разгорячённого тела. Меня накрывает его запахом – густым, терпким ароматом оружейной стали, дорогого табака и ночи.

И запахом безопасности.

Я схожу с ума. Откуда это? Рядом с похитителем. Рядом с тем, кто сломал мою жизнь.

— Не испытывай моё терпение, Александра, – его голос понижается до вибрирующего шёпота, от которого волоски на руках встают дыбом. Он нависает надо мной, заслоняя собой свет, подавляя своей мощью. – Я сделал это, чтобы ты прекратила свои жалкие попытки сбежать. Ты нужна мне живой. И покорной.

Его горячее дыхание обжигает кожу.

— Я и покорная? – горько усмехаюсь я, глядя ему прямо в глаза. – Ты бредишь.

— Кто бы сомневался…

Его взгляд скользит по моему лицу – тяжёлый, собственнический – и замирает на губах. Воздух между нами становится вязким.

— …Но ты принадлежишь мне. А значит, будешь слушать то, что я говорю.

— Попробуй заставь.

Дальше – безмолвная дуэль.

Гордость вопит внутри, требуя ударить, расцарапать эту самоуверенную маску, стереть выражение превосходства. Но сердце… сердце предательски сжимается от болезненной благодарности. Оно ломает меня изнутри.

Я опускаю голову, не в силах больше выносить напор его чёрных глаз. Смотрю на его руки, опущенные вдоль тела. Сильные пальцы, способные убить – и спасти.

— И всё же… спасибо.

Слово царапает горло, будто глотаю битое стекло. Признание даётся мне почти физической болью.

Шахин замирает. Тишина становится звенящей.

— Что ты сказала? – его голос звучит опасно тихо.

Я вскидываю подбородок. Мне нужно, чтобы он видел: я не сломлена, но я плачу по счетам.

— Спасибо, – повторяю я, твёрдо глядя в его потемневшие глаза. – За то, что он жив. За то, что ты не бросил его там. За то, что привёз его ко мне.

Во взгляде Шахина что-то меняется. Он смотрит на меня с пугающей жадностью, словно человек, умирающий от жажды, которому, наконец, дали воды.

Он медленно поднимает руку.

Я инстинктивно напрягаюсь, всё тело готово к защите. Я жду захвата, жёсткости.

Но он лишь касается кончиками пальцев моей щеки.

Это прикосновение как ожог. Оно едва ощутимое, почти невыносимо нежное для такого человека, как он. От подушечек его пальцев по коже бежит высоковольтный разряд, прошивая позвоночник и ударяя в низ живота.

Его пальцы шершавые, мозолистые, обжигающе горячие. Он проводит большим пальцем по моей скуле, стирая след засохшей слезы.

Глаза Шахина лихорадочно блестят, в них читается голод, который он сдерживает из последних сил.

Мы стоим так бесконечно долго. Я не дышу, пойманная в капкан его взгляда и тепла его руки на моем лице. Я должна отшатнуться, ударить, убежать. Но я не могу даже пошевелиться.

— Скажи мне, – хрипло выдавливаю я, не разрывая зрительного контакта. – Какая цена у твоей доброты?

Его пальцы, замершие на моей скуле, вздрагивают, но он не убирает руку. Напротив, его ладонь становится тяжелее, словно он хочет удержать моё лицо в фокусе, не дать мне отвести взгляд.