Книга Конгруэнт, страница 37 – Вероника Десмонд

«Безжалостно меня швыряло море… На берега скалистые… но я остался жив. О, где же смерть моя?»^[18]

Высокий голос вновь звенит в ушах. Я делаю ошибку, когда сгибаю бумагу не в ту сторону, хотя до этого собирал журавля больше тысячи раз.

Я должен отпустить ее. Однако мне трудно отогнать ее прочь – не тогда, когда в воспоминаниях всплывают слезы в злых карих глазах и крики от боли, разъедающие мою кожу.

— У вас есть шанс сознаться.

Я поднимаю вверх один из нижних лепестков, складывая края внутрь, – так рождается длинный клюв.

— Вы в своем уме? Сознаться в чем?

— Заккари.

Болезненный крик пропитывает воздух, когда охранник ломает ему руку, валит мужчину на землю и просовывает дуло пистолета в его окровавленный рот.

Из двух тонких вытянутых частей одну сгибаю вверх и чуть вперед – это шея.

Вторая вытянутая часть идет вверх – это хвост.

— Кажется, между нами было заключено соглашение, включающее в себя свод определенных правил. Например, держать язык за зубами. А теперь скажите мне, мистер Лэнгфорд, разве вы не сотрудничали с федералами?

Он мычит, дергаясь под весом охранника. Уродливые слезы смешиваются с кровью и стекают по его лицу на мокрый асфальт. Заккари вытаскивает пистолет, чтобы он смог заговорить:

— У меня не было выбора! Я не хотел угодить в тюрьму! Это неправильно… То, что вы делаете, – отвратительно и не поддается никакой человеческой морали.

— Вы не задавались этим вопросом, когда получали деньги.

— Я больше не мог… не мог так жить… Господи, у меня есть дети. Умоляю… – Он кашляет и захлебывается кровью, когда пытается дергаться, но Заккари усиливает хватку.

— Не стоит. Мольбы ни к чему не приведут.

Два широких лепестка расправляю в стороны. Это крылья.

Журавль оживает.

— Почему ты делаешь это? Кто, черт возьми, ты на самом деле?

Я медленно поднимаюсь на ноги и убираю руки в карманы брюк, наклоняя голову, чтобы наконец осмотреть Лэнгфорда как следует. Взяв у Заккари скальпель, я ботинком переворачиваю мужчину на спину и надеваю латексные перчатки.

Лэнгфорд дергается и снова истошно кричит, но охранник плотно зажимает ему рот и крепко держит, не позволяя вырваться.

Присев на корточки, я рву ткань голубой рубашки и делаю идеально ровный разрез по средней линии живота (срединная лапаротомия), затем раскрываю края. Такой доступ удобен, потому что через него можно осмотреть всю брюшную полость и работать с любым отделом кишечника.

Министра трясет от шока и кровопотери. Несмотря на вмешательство, я внимательно осматриваю петли тонкой кишки, часть желудка, селезенку, печень и желчный пузырь.

Мои пальцы замирают, когда я замечаю тугой узел. Я отделяю орган от окружающих тканей, пока наконец не ощущаю тяжесть и плотность печени в своих руках.

Волна раздражения проходит по позвоночнику, и я делаю усталый вдох.

Жаль.

Бессмысленная трата органов.

Ричард Лэнгфорд имеет опухоль и метастазы по брюшине. Он не годится.

Заглянув в светло-голубые глаза с расширенными зрачками, почти заполонившими радужку, я перерезаю Ричарду горло и тихо отвечаю:

— Кто я?.. Я ваш худший кошмар.

Элена покорно ждет меня в таунхаусе в Челси.

Зайдя в гардеробную, я снимаю грязную рубашку и наблюдаю, как девушка заливается краской. Ее голодный взгляд спускается по моей груди, по мышцам пресса и ниже.