Книга Помещица, страница 195 – Алёна Цветкова

Проверяльщик слушал внимательно. А я, напротив, почти дремала, согреваясь в тепле часовни. Только изредка, когда слышала шелестящий шум вокруг, машинально крестилась — благо этой мелочи меня давно научили.

Когда служба закончилась, ко мне подошла Саша.

— Сестрица, нельзя же так, — громким шёпотом, пустив в голос натренированный в школе учительский тон, произнесла она. — Совсем ты себя не жалеешь! Опять всю ночь на коленях стояла? Поясницу то продуло. Подойди после к отцу Михаилу под благословение, пусть молебен о здравии отслужит. Господь через него скорее услышит…

— Не переигрывай, — зашептала я, склонив голову.

И Саша, понизив голос до еле слышного шёпота, ответила:

— Проверяющий с отца Михаила глаз не сводит! Донесли, верно, что он тут лекарство развёл. — И добавила погромче, уже для чужих ушей: — Болезни — это испытание веры, сестрица. И врачевать их надобно прежде всего покаянием и церковным таинством, а не одним лишь упованием на плоть.

— Твоя правда, Саша, — тихо, но отчётливо ответила я, прижимая ладонь к пояснице и едва заметно морщась. — Грешна, плоть слаба, не выносит долгого стояния. Но как же иначе? Перед таким событием только в молитве и искать опоры.

Мы медленно шли к выходу из часовни и покинули её одними из последних. На выходе нас уже поджидал проверяльщик:

— Лариса Дмитриевна, — он слегка коснулся пальцами полей своей шляпы, чуть склонив голову, — простите моё нескромное участие, но не мог не заметить вашего… похвального рвения. В наше неспокойное время видеть такое смирение в высшем сословии — истинное утешение для государственного человека.

Я скромно опустила глаза, чувствуя, как Саша за спиной едва заметно выдохнула. Но чиновник не спешил уходить. Он обернулся к строящемуся храму, который сиротливо возвышался лишь на треть своей проектной высоты, и перевёл взгляд на ровную улицу новых крестьянских изб с широкими, вызывающе прозрачными окнами.

— Однако же, сударыня, — голос его стал суше, — усердие ваше принимает… причудливые формы. Храм Божий едва от земли оторвался, а дома мужиков — хоть сейчас на выставку в столицу. И мужики ваши, говорят, грамоте обучены настолько, что на ярмарках дерзают честных купцов жизни учить. Мол, «Бог велел самому за себя отвечать». Не кажется ли вам, что вы здесь не смирению учите, а… гордыне? Слишком уж вольно дышится вашим людям в этих высоких комнатах, пока Господь под открытым небом ждёт.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок — и не от утренней свежести, а от того, как точно он нащупал наше слабое место. Пора было вводить в игру тяжёлую артиллерию. Я медленно перекрестилась на недостроенный храм, на мгновение закрыв глаза, словно ища терпения в молитве.

— Ах, ну что вы, — вздохнула я, и голос мой зазвучал с той мягкой печалью, которая так идёт глубоко верующей женщине. — Вы судите по меркам городским, а здесь — душа народная, тёмная да мятущаяся. Храм строится долго, ибо каждый камень в нём — это копейка, оторванная не от нужды, а от излишества. Я не желаю возводить стены на слезах и долгах своих людей. Разве Богу угодна жертва, принесённая в ущерб ближнему?

Я осторожно коснулась рукава ревизора, словно доверяя ему сокровенную тайну, и голос мой дрогнул от искреннего волнения:

— Вы посмотрите на них… Ведь они мне как дети, хоть и мужики бородатые. Когда я сюда приехала — пустошь была, сиротство одно. Сердце кровью облилось. Думала ли я о гордыне? Помилуйте! Я лишь видела, как они в тесноте да в хворобе пропадают. Отец мой покойный всегда говорил: «Не на камнях храм стоит, а на людях. Коли человек в скотских условиях живёт, так и молитва у него скотская».