Книга Новая хозяйка старой фабрики, страница 91 – Елена Романова

Все мое тело болело от последствий борьбы с Татумом, его ударов и посягательств, щека отекла и начала дергать пульсирующей болью.

И, тем не менее, я ответила:

— Благодарю, но свою душу я намерена спасать иначе.

* * *

Выглянувшее солнце растопило снег, и тонкая струйка воды побежала по железным прутьям оконной решетки, заструилась по щербатой стене на пол моей темницы.

Узкое отверстие в двери распахнулось, жестяной поднос с похлебкой и коркой хлеба впихнули внутрь. Я с тоской покосилась на него. Есть хотелось чудовищно, но я настолько околела и ослабла, что не могла встать.

У меня был озноб.

Если честно, я всерьез подумывала, что хочу на костер — там хотя бы тепло.

Я лежала на постели, обхватив колени, скукожилась и смотрела на трещины в стене.

Я старалась понять, как действовать, но картина никак не складывалась.

Солнце вставало и опускалось. Окошечко открывалось и закрывалось. Менялись подносы. А я ощущала, что из меня вытекает жизнь. Единственное, что держало меня на плаву — упрямство. Ив Мэдок не могла проиграть средневековому миру. Хотя бы потому, что была Алевтиной Курагиной.

В столицу меня увезли ранним утром.

Но, когда меня вели к карете, я услышала отчаянный женский крик — сквозь ряды гвардейцев пыталась пробиться Ташка. Мазанув по толпе взглядом, я увидела Маршалла, работниц фабрики и Исаака Харта. Последнее, на что у меня хватило сил — послать им приободряющую улыбку.

Таша металась, словно воробышек. У самой кареты она протянула ко мне руку, и я коснулась кончиков ее пальцев.

И, кажется, в тот момент меня осенило — меня кто-то любит. Просто так.

Поездку в Сольвер я почти не запомнила. Меня преследовали вечный угрюмый холод, сонливость и озноб. Я почти ничего не ела и вскоре рядом со мной в карете возникла пожилая монахиня, которая вливала в меня какие-то похлебки и горькие отвары, мазала лицо чем-то дурно-пахнущим.

— Хороший же шрам тебе останется, — как-то сказала она.

Когда меня привезли в столицу, из кареты меня выносили на руках — до того я ослабла.

Едва меня положили в чистую теплую постель, я провалилась в сон. Сколько спала — не знаю, но проснулась от шепота монахини, которая все еще за мной приглядывала. Она была грузной, жесткой и с серым лицом. Но работу выполняла хорошо — растолкала меня, усадила в большое жестяное корыто, куда я уместилась в три погибели, и давай поливать водой и тереть щетками. После она нарядила меня, плохо соображающую, в белую сорочку, накинула сверху тяжелое теплое платье и туго заплела волосы.

— Ты должна есть, — без жалости сказала она, ставя передо мной тарелку.

Когда я проглотила сытый завтрак, сил во мне прибавилось, и я огляделась — меня содержали в монастырской келье, маленькой, но теплой и светлой.

Моя надзирательницы дала мне молитвенник и несколько дней я читала его вслух, потому что спорить с этой женщиной было невыносимо, а тишина убивала.

В какой-то момент она исчезла, вероятно, выполнив свою миссию.

И тогда я часами сидела на постели, мучаясь догадками — как долго я еще проживу? Этот период неопределенности был самым тяжелым в моей жизни.

Но однажды, когда я уже устала ждать, в мою крошечную комнату вошел человек. Он был один. Слегка уставший, молодой и по-военному физически развитый.

Он не поздоровался, не стал искать моего расположения, не пытался куда-то сесть. Просто прошагал ко мне, застав меня на ногах в одной тяжелой сорочке и с распущенными волосами.