Книга В тени государевой, страница 38 – Мария Самтенко

Он тоже садится на полку, в самом дальнем углу, и я устраиваюсь рядом, подложив под голову веник. Вытягиваюсь на полке. На секунду мелькает мысль, что, наверно, не будь тут светлости, я бы нервничала и считала минуты до того, как нас кто-то найдет. Но сейчас его тихий, ровный голос успокаивает и убаюкивает.

— Если вам станет жарко или, наоборот, холодно, предупредите. Я, конечно, слежу за температурой, но…

Он говорит еще что-то, но я уже проваливаюсь в теплый сладкий сон. Наверно, самый спокойный за все время пребывания в Бирске. Мешает только дурацкий веник, и я все-таки поднимаюсь, чтобы убрать. Меня чуть шатает, я хватаюсь за полку, чтобы не упасть, но прохладные пальцы Степанова поддерживают и аккуратно опускают обратно.

— Не так резко, Ольга Николаевна, – светлость говорит негромко, и его голос не вытаскивает из полудремы. – Прошло минут двадцать, не больше. Отдыхайте.

— Веник мешает, – сонно откликаюсь я. – Голова от него болит.

— Нет, Ольга Николаевна, давайте я все-таки посмотрю. Может, это от жары. Тут еще не все остыло.

Степанова почти не видно в темноте. Я слышу его дыханье, чувствую, как прохладные пальцы ощупывают мою голову, спускаются к шее, находят пульс и снова поднимаются к вискам. Легкие, расслабляющие движения. Головная боль стихает, и в полусне мне почему-то кажется хорошей идеей положить голову на колени к светлости, продлить ощущение его прикосновений – а потом снова соскользнуть в сон.

Когда я просыпаюсь снова, то понимаю, что так и лежу головой на коленях у светлости, да еще и укрытая его пиджаком. Печка уже остыла, и в темноте не рассмотреть выражение его лица, но руки по-прежнему касаются моей головы. Гладят, как котенка, и от этого невероятно спокойно и уютно.

— Ольга Николаевна?

Что? Нет, я не собираюсь вставать и уползать в другой угол. Меня, наверно, даже устраивает, что нас пока никто не открывает. Чуть-чуть только пошевелиться, поменять позу, а потом снова расслабиться и почувствовать, как светлость ласково гладит по волосам.

— Можно я еще немного полежу? Сейчас так хорошо.

— Конечно, Оленька. Отдыхайте.

В голосе светлости – зашкаливающая нежность, и я даже почти не удивляюсь, когда он наклоняется ко мне. Только чуть улыбаюсь, когда прохладные губы на секунду касаются моего лба – а потом он отстраняется, и я вновь соскальзываю в теплое забытье.

Когда нас все же находит соседка, и Степанов будит меня осторожным прикосновением к плечу, оказывается, что мы просидели тут почти пять часов. И еще соседи подозревают нас в разврате. Прямо в их бане, какой кошмар! Светлость смеется и просит соседку ничего никому не рассказывать. Ни про то, что мы были в бане, ни про то, что нас закрыли снаружи, и ей пришлось звать мужа отодвинуть колоду. Это сюрприз.

— Михаил Александрович, ваше спокойствие меня удивляет, – констатирует Фанис Ильдарович, выслушав рассказ о случившемся. – Тяжело поверить, что вы просидели там пять часов. Рад, что вы не настаиваете на том, чтобы по этому факту тоже возбудили дело.

В его маленьком кабинете на втором этаже душно и прокурено. Не проветривает он, видимо, специально, чтобы непрошенные посетители быстрее уходили.

Светлость посадили на стул рядом со столом следователя, а я разместилась на маленьком продавленном диванчике. Подозреваю, Фанис Ильдарович частенько тут же и спит.