Книга На задворках Империи, страница 91 – Мария Самтенко

1934, осень – выясняется, что у Ольги нет дара, соглашение о помолвке с Боровицкими расторгается.

1937 год – с согласия Реметова заключено новое соглашение о помолвке с Боровицкими, уже без условий о вступлении Никиты в род Черкасских.

1938 год, весна-лето – Ольга узнает о том, что вступает в чужой род, сбегает из дома, прячется у отца Гавриила и – тут моя рука тянется написать «погибает», но я сдерживаю порыв – и оказывается в горящей церкви в момент убийства отца Гавриила, ее духовника.

— Вот примерно так. Взгляните, если что, я уточню.

Светлость читает, а потом поднимает глаза на меня:

— Еще раз: княгиня все подписала? Интересно, она уже знала, что беременна?

Пожимаю плечами:

— Может быть. Поэтому и решила уступить главенство мужу? Кстати, спасибо, так, со списком, действительно стало понятнее. Можно взглянуть в масштабе. Мне кажется, я даже знаю, когда все это началось. Вот здесь.

Мне хочется показать на двадцать восьмой год, но на самом деле это двадцатый. Одна ошибка князя Реметова-Черкасского, толкнувшая его в постель к бывшей возлюбленной. Я вспоминаю книжку Драгунского «Денискины рассказы». Там был прекрасный рассказ «Тайное становится явным». Денис не хотел есть манную кашу и вылил ее за окно, а потом к ним пришел милиционер с гражданином, перепачканным этой злосчастной манной кашей – липкой, да еще и с хреном. Это Дениска разбавлял ее, чтобы проглотить.

Так вот, тут тоже тайное стало явным. Двадцать восьмой год. Первая смерть – и сразу же вторая. И перерыв на несколько лет.

Никаких врагов, почти никаких чужих фамилий. Маргарита Ильинская промелькнула и исчезла, да пару раз появились Боровицкие в делах насчет помолвки. А так везде одни и те же.

Реметовы и Черкасские.

Семейная сага.

Светлость смотрит на меня с состраданием в прозрачных глазах. Я что, выгляжу расстроенной? Правда? Кажется даже, что он хочет взять меня за руку – но не делает этого.

— У меня есть два варианта, Ольга Николаевна. И в обоих случаях убийце можно только посочувствовать, – мягко говорит Степанов. – Вы должны понимать, что это не монстр, а просто несчастный, запутавшийся человек. И… я сожалею.

— А у меня только один вариант, ваша светлость. Один. А теперь спасибо за помощь, но мне нужно идти. Я хочу побыть одна и все хорошенько обдумать.

И не в последнюю очередь – что же мне со всем этим делать. Я ведь не смогу оставить все, как есть. Я не отец Михаил, решивший хранить тайну даже на пороге смерти. И что делать? Пойти к Елисею Ивановичу? Все, что он сделает, это спросит, где же доказательства.

Так что…

— Нет, – внезапно говорит светлость. – Я никуда вас не отпущу.

Вечер заканчивается странно. Марфуши нет, Славика нет, зато у меня на кухне устроился Елисей Иванович. Пьет чай с земляничным вареньем и улыбается в усы:

— Вот что вам, Михаил Александрович, не нравится в Пятигорске? Прекрасный город! Зачем обязательно ездить ко мне в Горячий Ключ?

Светлость сидит рядом, на табуретке. Трость прислонена к шкафу, в руках чашка. Я вообще не хотела его впутывать, но отбиться не получилось.

«Нет ничего плохого в том, чтобы просить о помощи, когда она нужна. Вы не одиноки, Ольга Николаевна. Даже теперь».

А сейчас он улыбается в ответ на вопросы Елисея Ивановича и рассказывает, что был в Пятигорске, и город, конечно, красивый, только там везде Лермонтов! А Степанов его недолюбливает.