Книга Имя Твоё, страница 113 – Ася Богданович

Хрустальный, чистый звон заполнил комнату. Стекло рассыпалось по бетонному полу тысячами острых, сверкающих осколков — каждый поймал на миг свет, блеснул и затих.

Ирина ахнула, инстинктивно отпрянув. Её глаза расширились от испуга — в них читалось непонимание. Она машинально сделала движение, чтобы наклониться и собрать осколки — привычный, выученный до автоматизма жест в этом мире, где любая оплошность жестоко карается.

Но я был уже вне себя и наступил на уцелевшие пробирки, всё ещё валявшиеся на полу. Твёрдый каблук сапога с хрустом — протяжным, мерзким — вдавил тонкое стекло в бетон, растоптал его в мелкую, беззвучную пыль.

Больше я не взглянул на неё, резко развернулся и вышел из лаборатории, хлопнув дверью так, что стекло в её верхней вставке жалобно задребезжало.

Внизу, на входе в цех, меня ждал еврей. Он переминался с ноги на ногу, мелко трясся и не поднимал глаз. Смерть стояла рядом с ним, дышала в затылок, и он уже хотел что-то сказать мне — но язык не слушался, только губы беззвучно шевелились, словно у выброшенной на берег рыбы.

Но я быстро прошёл мимо молча, не глядя в его сторону и не останавливаясь.

* * *

Два дня мы не разговаривали. Ирина не приходила ко мне.

В глубине души я надеялся: вот-вот появится на пороге — виноватая, растерянная, готовая объясняться и просить прощения. Но этим надеждам не суждено было сбыться. Я видел её в лаборатории: согнутую спину над раковиной, отстранённый профиль в свете лампы. Когда я входил, она не оборачивалась, не подавала ни единого знака, что замечает моё присутствие. И я, из гордости, делал то же самое. Эта немая игра была мучительна. Сделать первый шаг — значило сдаться, признать свою неправоту и неумение сдерживаться.

«Да, ей было весело с ним», — размышлял я. Эта мысль терзала, жгла изнутри. Этот сопляк, наверное, рассказывал ей что-то забавное. А что весёлого мог поведать я? Как Клаусу отморозило ногу и мы держали его, пока хирург отрезал конечность на холодном столе, отвернувшись вполоборота — чтобы и не смотреть, но и не прослыть трусами? Или как я собирал внутренности девятнадцатилетнего рядового в вещевой мешок, лишь бы было что закопать? Или как мы после тех «похорон» шли и палили по деревенским окнам без разбора — чтобы неповадно было? Что я мог ей рассказать, чёрт побери? Ревность жгла меня немилосердно, питаясь остатками души.

Пару раз мысль о том еврее снова вспыхивала во мне таким яростным, белым пламенем, что пальцы сами тянулись к кобуре. Гул в висках, свёдённая челюсть — я уже видел, как он бьётся в конвульсиях, а кровь растекается по цементному полу.

Но тут же приходила другая мысль — холодная, острая. Если я это сделаю, между нами ляжет не просто пропасть, а самая настоящая могила. Чёрная, глухая, навеки. Я не смогу прикоснуться к ней, не ощутив под пальцами холода этой стены. Не услышу её голос без эха пустоты за спиной. Это отрезвляло. Я оставил очкарика в живых.

На третий день я вошёл в лабораторию — нужно было заполнить журналы. Ирина была одна.

Я прошёл мимо, не глядя вокруг, сел за свой стол. Цифры и графы расплывались перед глазами серой рябью.

— Принеси кофе, — бросил я ровным, безличным тоном.

Она стянула с пальцев толстые резиновые перчатки — со скрипом, медленно, с преувеличенной тщательностью, будто каждое движение было частью безмолвного протеста. Взяла пустой кофейник, развернулась и вышла беззвучно, притворив дверь так тихо, что щелчок замка прозвучал на этом фоне оглушительно. Шаги затихли в коридоре.