Книга Имя Твоё, страница 110 – Ася Богданович

Второй раз был хуже. Мы наткнулись на участок, где снег растаял днём от чьего-то костра, а ночью превратился в топкое, коварное месиво. Машина села на брюхо. Пришлось искать валежник, подсовывать под колёса обломки досок от какого-то разбитого сарая. Руки коченели, шинель мгновенно пропиталась ледяной влагой и тяжело обвисла. Лицо, не защищённое от летящей с колёс грязи, покрылось липкой, холодной коркой.

Как будто в насмешку, с тихим хлопком и запахом горелой изоляции погасла левая фара. Правая лишь тускло желтила пространство в трёх метрах перед капотом, за которым сразу начиналась непроглядная чёрная стена. Продолжать путь было чистой авантюрой.

— Герр оберст-лейтенант, дальше нельзя, — хрипло сказал один из охранников. — Съедем в сугроб и до утра не выберемся.

Я кивнул. Наступила оглушительная тишина, которую тут же заполнил вой ветра в голых ветвях и скрип снега под его напором. Мы сидели в ледяной, неподвижной коробке, постепенно выстывающей до температуры улицы. Еды не осталось. Хорошо, что были сигареты. Зажигалка чиркнула, озарив на миг усталые, запачканные лица. Дым, густой и едкий, стал единственным подобием тепла и уюта. Мы курили молча, передавая пачку по кругу, слушая, как металл кузова тихонько поскрипывал, сжимаясь от холода.

В тёмном стекле отражалось моё собственное, чумазое лицо — лицо не офицера, а измученного ночной дорогой человека, с полосами грязи на лбу и впалыми от усталости глазами. Мысли, отчаянно цеплявшиеся всё это время за цифры планов, отчётов, логистики, наконец сорвались с крючка дисциплины и поплыли в темноту. Не к Мильху. Не к конвейеру, где нужно было выжать тридцать пять процентов из ничего. А туда… в мою комнату с печкой.

Как она? Эта мысль въелась в сознание острее ледяного ветра за окном. Дениц обещал присмотреть. Я закрыл глаза, но вместо темноты увидел её — сидящей на краю моей кровати, закутанной в мой халат, слишком большой для её хрупких плеч. Её тихое «Возвращайся живым».

Охранник рядом двинулся, кашлянул. Я вздрогнул, вернувшись в ледяную реальность салона. Бежать было некуда. Оставалось только ждать рассвета, кусая губы до крови от бессилия и страха, который был куда страшнее любого гестаповца или провала плана. Это был страх не за себя. В этой новой, мучительной уязвимости было что-то, что заставляло чувствовать себя живым и совершенно разбитым одновременно. Я закурил ещё одну сигарету, стараясь прогнать образ её испуганных глаз, но он только становился чётче на фоне непроглядной тьмы за окном.

Мы проспали минут сорок, не больше: было холодно, но бензина было маловато, чтобы топить машину. Сначала небо на востоке стало светлее. Потом силуэты деревьев отделились от общего мрака, став резкими и угрюмыми. Снег перестал падать, и мир застыл в ледяном, безмолвном ожидании.

Не говоря ни слова, мы просто завели мотор. Он чихнул, захлебнулся и с третьей попытки завыл, нехотя принимая нагрузку. С одной фарой, в предрассветной полутьме, машина снова поползла вперёд, словно раненый зверь.

Дорога постепенно стала узнаваемой. Вот тот сгоревший фермерский дом с торчащей печной трубой. Вот развилка, где мы два дня назад свернули на Варшаву. Вот первые признаки промзоны — ржавые рельсы, брошенные вагонетки. Воздух, даже сквозь стекло, начал пахнуть иначе: не чистым морозом и хвоей, а гарью.