Книга В аду нам не рады, страница 101 – Сергей Жарковский

— А потом? Ты её видал? — спросил Ленин, помолчав.

— Видал, конечно. Я сразу пошёл разбираться. Блин, мы же с ней, накануне буквально, дня за три, пилились у неё полдня! И ни слова, ни полслова. Прощалась, оказывается. Так и сказала. «Я с тобой прощалась».

— А мужу-то е******к начистил, хоть? — спросил Нге.

Лёха закрутил головой.

— Там вообще, пацаны, отдельно! Он инвалид, почти колясочник оказался. Андрюша... Я хотел разобраться, естественно! Думаю, *** с ним, бывает, за невесту надо драться, баба есть баба, какая она ни умная. Спорола х****, ладно. Отобью своё. Убью нах. Пробил адрес, пошёл. Она на па̀рах, я знал. Звоню в дверь, открывает такой хроник на костылях, на локтях с упором такие которые, стоит, смотрит на меня. В клетчатой рубашке такой... Я: «Андрея можно?» А он: «Это я. Вы, наверное, Алексей?» И кольцо обручальное. — Лёха закурил. — Разобрался, *****, в общем... Что тут сделаешь? Повернулся и ушёл. Я с ней потом говорил когда, только одно и хотел понять: ты же без пилева, говорю, день прожить не можешь, из-за стола меня при всех уводила на чердак, как ты с ним будешь, чем он тебя купил, объясни... — Лёха помял пальцами глаза. — «Он добрый», — передразнил он. — И всех объяснений... Добрый он, сука...

Стукнули правильно в дверь, Ленин открыл. Вошёл Пилягин, придерживая что-то за пазухой пижамы.

— Всё путём, Санёк? — спросил Нге.

— Вообще з***сь, — сказал Пилягин. — Так, Кристи, отбой. Утром кастрюлю помоешь. Давай, докуривай, и топай. Съе*****, сказано.

Миша Кристи встал и посмотрел на Прилуцкого. Тот улыбался в свои усики.

— Давай-давай, воин, отбой в ракетных войсках, не тормози, — беззлобно, но окончательно сказал Пилягин, усаживаясь. Миша выбросил в ведро окурки из крышечки, сполоснул свой стакан, взял свой ящик и ушёл. Пилягин запер за ним и достал из-за пазухи двухсотграммовую медицинскую баночку с резиновой крышкой, наполненную на три четверти.

— Опа, — сказал Ленин.

— Опаньки! — сказал Прилуцкий, придвигаясь к столу. — Ты, Санёк, как мысли прочёл. В натуре, братан. Ну, блин, в жилу.

Пилягин кивнул и занялся разливанием и разведением. Ленин спрятал свои шары. Лёха набрал из крана и поставил полный чайник на плиту. Нге ударил в ладоши. Было ровно без десяти полночь по московскому времени на полигоне.

— А у нас с пацанами по жребию пришлось разыгрывать ******** одну, — сказал вдруг Ленин. Тема с женитьбой и последовавшее предыдущее его задела за живое, и он, человек скрытный, серьёзный, заговорил. — Нге, помнишь Герасима с Большой Горной? Футболист, из второго класса от нас в ДСШ ушёл?

— Нгу да, помню. Очкарик такой, — сказал принюхивающийся Нге. — Ты про что вообще — «жребий», «разыгрывать»?

— Ты от нас тогда в Энгельс переехал, никого из этих пацанов не знаешь, кроме Герасима. Мы, короче, пёрли позапрошлым летом одноклассницу одну, новенькую. Без насилия, *** буду, пацаны, сама далась. После дискотеки раз. Прямо сразу на хор, сама. Ну, поддатая, но сама. Бросил её там кто-то, откуда она приехала... И в подвал к нам сама потом ходила. Помнишь подвал? — Нге заулыбался мелко. — Недели две, короче, отвязывались, прямо с утра в подвал — и до упора. Филя такая, Филимонова.

— Нге помню, нге, — сказал Нге.

— Да не суть, говорю же, ты там и так никого не знал, а она вообще новенькая.