Книга В аду нам не рады, страница 98 – Сергей Жарковский

Миша Кристи поставил на плиту горячий чайник. Пилягин закурил. «Сколько дней ты полируешь, Ромыч?» — спросил он, ловя языком на губе табачинку и сплёвывая её. «Третий сегодня», — ответил Ленин. «Ещё четыре дня надо, — авторитетно сказал Пилягин. — Неделя минимум. Потом ещё пару дней во рту покатаешь, потом на сутки в пузырёк со спиртом, и п****ц. К операции готов». — «Главное, чтобы не выписали». — «У тебя двадцать один день верный, не ссы, черпала, — сказал Пилягин авторитетно. — Кристи, дай-ка мне бутер, метнись».

— Да тормози ты, Санёк, сейчас все вместе заточим нормас, не мешай гусю мешать, — без нажима и по правилам сказал Лёха, Мишу опекавший. Ему глянулся мелкий плохо развитый гусила, ухаживал за ним Лёха, когда Миша кончался от боли и озноба, и как-то прикипел опытный солдат к гражданскому пацану.

Пилягин спорить не стал, махнул отбой Мише. Чайник, и без того горячий, закипел. Лёха загасил окурок в крышечке от банки, разодрал целлофан и пачку, и высыпал чай в чайник. Запахло ещё жарче в раздаточной, уюта резко прибавилось. Было около одиннадцати, плюс-минус. Метровые кирпичные стены не пропускали никаких звуков с улицы. Всё было почти готово, все закурили и выкурили, и чай поспел, и стало готово всё.

Поставили кашу, густо перемешанную с рыбой, на стол, распределили поровну сметанные тосты, разлили в пластмассовые серо-голубые стаканы чай, разобрали из миски куски сахара, сдвинулись. Тарелки потом мыть припахивать Мишу не хотелось, пацан только из дома, ещё и присягу не принял, и только что чуть не умер на***, и настрой общий был благостным, гражданским каким-то, каким-то чеховским, человечным, завтра Новый год, для четверых из пяти дембельский, еда горячая пахнет, поэтому Прилуцкий стопку приготовленных тарелок, привстав, убрал в шкаф и запустил ложку прямо в кастрюлю. За ним ударили ложками в кастрюлю и все.

Заточили исключительно всласть. Это было исключительно очень вкусно и исключительно хорошо. Мишина дешёвая колбаса, словно с плаката о ленточных червях сошедшая, никого не заинтересовала, как и жуткой твёрдости конопатые яблоки, — отложили до завтра, и Миша убрал всё обратно в посылочный ящик. Не пропадёт. Пили чай, оставшийся хлеб поливая деликатно по очереди помалу сгущёнкой из дуплетно пробитой банки.

Удовлетворённый, Лёха прополоскал рот остатком чая и взял гитару, тренькнул «соль-соль-ля» из Deep Purple (ещё он умел играть начало «Лестницы в небо» один-в-один), но продолжать не стал, закурил, поставив локти на обечайку; закурили один за другим и все остальные сытые советские воины. Ленин опять взялся за свои чётки в мешочке, крутил, щурясь от дыма. «Лёха, а ты так и нге решил?» — спросил Нге, наблюдая за мешочком. «Не, на фиг, — сказал Лёха, дуя дымом в потолок. — Мне и так ***бца. А потом, ты прикинь, мы с отцом по субботам в парилку обязательно. И тут я такой, с концом, как кукуруза. И что я ему скажу? Не, обойдусь». — «Ну смотри, — сказал Нге заботливо. — Пока в госпитале». — «Я первый шар поставил вообще в степи, в палатке, — заметил Пилягин. — Прямо на базе ликвидации, в августе. Сегодня поставил, а завтра, *****, подрыв у нас первый. Тут, прикиньте, Гутников бегает, американцы толпами в своих куртофанах ходят. Мы как лошади свадебные. Корреспонденты, «Красная звезда», х**-м**. А у меня в штанах — п*****... Но мне по*** было, мы всем взводом вставили ночью. Шмон генеральный пообещали, где чё заныкаешь в степи, изъяли бы сто пудов, — а, ****, я две недели полировал. Жалко». — «А вы что там рвали, «сорок пятые»?» — спросил Ленин, знаток ракетных войск. — Подрывом или пуском?» — «Сорок пятые» и «пятьдесят третьи», — ответил Пилягин. — Подрывом. Знатно х**рило. Майора одного контузило. Его, смехота, америкосы нашли в канаве и откачивали». — «П****ц майору, в нгатуре, — сказал Нге. — И нгекто не узнает, нге^[59] могилка моя... Санёк, а ты сам с америкосами-то как? Жвачки нгастрелял?» — «П*****ь не буду, пацаны, не общался, — ответил Пилягин, закуривая. — Вы что! Там на нас на одного солдата пять немцев было. Да немцы сами тряслись, стучали друг на друга, треск стоял, как в лесу... («По стволу еб**ом дятел застучал», — спел Лёха.) Ха-ха, ну да... Шмоны жестокие. На *** надо, сразу пятнадцать лет строгого, если что». — «Ну а они как — нгегры были? — спросил Нге. — А бабы?» — «А бабы-негры?» — добавил внезапно Миша Кристи, и все, кроме Пилягина, тихо заржали. «Ни баб, ни негров не было, — сказал Пилягин, серьёзно глядя на Мишу. — А ты, сука, гусила, рот свой замолчи, а то я тебя в***у». — «Санёк, хорош, не газуй, пацан просто так спросил», — сказал Лёха миролюбиво и твёрдо. — «Не, ну, Лёша, меня, дедушку, сыны будут под******ть, да?» — «Да кто тебя под******ет, никто, спросил человек просто». Пилягин затушил окурок в переполненной крышечке, допил чай. «Нгармально сидим, разговариваем, Сань, хорош, — сказал Нге. — Миша, пепельницу почисти, и чай разлей всем. Лёх, въ**** «Поручика», а».