Книга Ветер и Правда. Том 2, страница 172 – Брендон Сандерсон

— Почему?

Гезамал поднял взгляд в угасающем фиолетовом свете: за его спиной заходила первая луна.

— Адолин, вам доводилось любить что-то, у чего есть изъян?

— А разве не у всего есть изъяны? – отозвался князь и взглянул на Колота, до сих пор не принимавшего участия в разговоре.

— Думаю, так и есть, – согласился Гезамал. – Так вот, я люблю империю. Люблю то, как наш народ выстоял на протяжении тысяч лет, отбиваясь от захватчиков, имевших несравнимо больше осколков. Люблю то, что мы породили письменность и искусство, противостоя светом двойному напору невежества и обмана. Люблю то, что в Азире вор может стать императором. Любой, приложив достаточно усилий, может пройти испытания и возвыситься. Люблю то, что у нас есть причины для каждого поступка. Да, допустим, общий вес этих причин приводит к появлению насквозь бюрократических книг. Да, из-за этого бывает неудобно. Да, иногда от этого можно пострадать. Но что бы вы ни любили, оно время от времени будет причинять вам боль, потому что имеет изъяны. – Он встал со ступенек. – Разумеется, есть порог причиняемой боли. Мой не достигнут. Законы говорят, что человек, поступивший так, как я, должен быть наказан. Быть может, закон следует изменить, но я принимаю случившееся. Смиряюсь, потому что, Адолин, каждый солдат в нашей армии, даже тот, кто считает меня чудовищем, подвергшим императора опасности, понимает это. Принятое с достоинством наказание – знак уважения к тому, что мы все любим.

Мимо прошел еще один солдат и тоже кивнул Гезамалу. Никто не отдавал ему честь, но складывалось похожее впечатление. Задумавшись, Адолин и сам кивнул ему, не мешая вернуться к прерванному занятию.

Князь пошел обратно через внутренний двор, размышляя, любит ли он то, что причиняет ему боль.

Может быть, не что-то. Но уж точно кого-то. Отца.

— Адолин, – заговорил Колот, шагая рядом, – кажется, я улавливаю суть. Может, именно поэтому я до сих пор военный.

Помолчав, он обернулся на заходящую луну и продолжил:

— Быть отвергнутым ветробегунами больно. Все их идеалы – защита, помощь – очень много для меня значили. Казалось, все и вправду складывается. Я научился вбирать свет и даже пару раз поднялся в небо. А потом…

— Вы говорили, спрены не захотели с вами связываться, потому что вы светлоглазый, – припомнил Адолин.

— Так странно, когда то, что всегда было преимуществом, оборачивается против тебя. Следует ли мне испытывать неловкость? Злость? Честно ли, что меня отвергли, хотя я всего лишь родился светлоглазым? – Колот вздохнул. – Хотел бы я знать ответ. Мне удается отрешиться от случившегося, но потом я вижу, как они летают, и все накатывает по новой…

Он посмотрел на Адолина и смутился:

— Простите. В общем… я понимаю, что Гезамал имеет в виду. Я все еще здесь. Даже когда больно.

Вскоре снова примчался Нотум и забрал Колота, поскольку Кушкаму требовалось передать ему командование, пока сам он будет занят другими делами. Несмотря на сильную усталость, Колот поспешно ушел, оставив князя одного. Луна скрылась.

Адолин опасно балансировал на деревяшке, культя уже начала ныть. Слушая, как сражаются другие, он почувствовал нарастающий ужас.

Им не протянуть еще полтора дня.

ДЕВЯТЬ С ПОЛОВИНОЙ ЛЕТ НАЗАД

Сзет шумно приземлился в вихре буресвета, облаком окутавшем его. На одежде выступил иней. Раззява! Он использует слишком много света. Его… его предупреждали на этот счет…