Книга Ветер и Правда. Том 2, страница 287 – Брендон Сандерсон

Рейз хотел сопротивляться сопернице: даже тогда, беседуя со мной, он ярился из-за продолжения ее козней. Сила же не желала действовать против нее. Рейз был вынужден только смотреть, и на вершине той горы я понял…

Понял, насколько он близок к поражению. Ба-Адо-Мишрам не заперла его по-настоящему, как она сама утверждала, однако сила защищала ее от его касания.

— Каково это, Рейз? – спросил я. – Впервые за время своего существования познать вкус бессилия?

Сквозь него прошла волна гнева и слышимый мне ритм. Силе это понравилось. Он посмотрел на меня, и в его аватаре бушевало красное и золотое.

— Сделка, – прорычал он. – Какой будет сделка?

— Если мои люди остановят для тебя вышедшую из повиновения Претворенную, – сказал я, – ты согласишься на мои условия?

— Соглашусь не навязывать прямое противостояние между нами, – нехотя проговорил Рейз.

— Больше никаких возрастающих даров силы нашим сторонникам, – сказал я. – Смертным останется то, что у них есть, но и только. Никаких прямых столкновений между нами и никакого дальнейшего распространения силы среди наших последователей. Мы предоставим их самим себе…

«Потому что они заслуживают лучшего, чем мы».

— Я приму эти два пункта, – ответил Рейз. – Я ограничусь тем, что никогда не стану нападать первым, однако не потребую от тебя такого же ограничения. Если ты решишь атаковать меня, я имею право на ответный удар. И… я соглашусь на состязание защитников в будущем, если мы сумеем обговорить и согласовать конкретику. Ну, ты можешь разобраться с этим моим спреном? Устранить ее?

Моей силе эта идея не понравилась, но она все же скрепила наше соглашение, связав нас им. Сделав это, она задалась вопросом. Смогу ли я это сделать? Разве я не дал обещание Мишрам?

Я заверил силу, что все к лучшему. Она забурлила, полагая, что я действую в интересах Рошара, а не ее.

Она была права.

— Кор знает способ, – шепнул я Рейзу. – Метод поимки и удержания могущественного спрена. Я научу этому узокователя…

Адолин сменялся из шеренги в шеренгу пикинерского блока, не имея никакой возможности извлечь из ножен меч. Он держал щит и копье. Орудовал пикой. Жадно глотал воду. Кряхтел и потел.

Люди вокруг погибали. Кричали. Бились в конвульсиях на земле. Стонали, и, когда удавалось, их оттаскивали к лекарям. Часто приходилось продолжать бой под их крики. Если остановишься, чтобы помочь, падет весь город.

И потому Адолин дрался над умирающими у его ног солдатами, оскальзываясь деревяшкой в их крови. С каждой смертью нагрузка на линию возрастала, а варианты замен становились все более отчаянными. Все меньше солдат. Все больше необученных горожан.

Ночь казалась бесконечной. И, переходя с позиции на позицию – пуская кровь копьем, пуская кровь пикой, лежа на земле и истекая кровью надежды, – Адолин подумал, что знает, каково быть мертвым.

Его всегда втайне бесила эта составляющая воринизма, хоть он и не говорил об этом вслух – даже себе. Доктрина о том, что после смерти все они просто продолжат сражаться. Победоносно, как утверждали ревнители. Вечно.