Книга Ветер и Правда. Том 2, страница 98 – Брендон Сандерсон

Громолом издал жуткий трубный звук. Адолин воспользовался возможностью схватить и выдернуть клинок, и в это же мгновение чудовище согнулось, а потом, качнувшись, выпрямилось и развернулось. На этот раз Адолин держался всего одной рукой. От мощного движения ослабевшие пальцы соскользнули, и он полетел.

Звенья цепи натянулись, и Адолин на ее конце закачался туда-сюда, как мячик на веревочке, с размаху ударился сначала в один бок громолома, потом в другой. Перед глазами все превратилось в мешанину трещин отказывающего шлема, и Адолин с трудом отслеживал, что происходит, однако меч держал крепко.

«Вот! – будто подсказал хор голосов. – Хватай!»

Он потянулся вслепую свободной рукой, двигавшейся почти по собственной воле, и снова уцепился за верхнюю часть спины громолома. Тварь попробовала наклониться и перекинуть его вперед, чтобы схватить пальцами, достававшими до головы.

Адолин закричал: части доспеха начали отказывать и тускнеть из-за нехватки буресвета. Он прыгнул вперед, используя инерцию движения твари, и врезался ей в голову. Соскользнул. И вонзил клинок точно в шею.

Чудовище рывком выпрямилось, голова запрокинулась. Адолин свалился вдоль его бока.

Потом оно застыло.

И наконец повалилось, как подрубленное дерево. Набок.

В сторону Адолина.

Он лихорадочно попытался вырубить цепь из каменной спины, но доспех больше не работал, и клинок выпал у него из рук. В следующую секунду на него обрушилась такая масса, от которой сотрясся весь город.

* * *

Видение Ренарина о том дне во дворце, когда его спас Адолин, испарилось, и его швырнуло обратно в Духовную реальность. Он выпрямился, стоя в круговерти множества изменчивых вариантов будущего.

И не испугался.

Он здесь бывал. В таком положении. Он вспоминал ночи в начале существования уз со спреном, когда лихорадочно царапал на полу увиденное и услышанное. Тогда он приходил в ужас от полного непонимания, что с ним происходит и почему.

Духовная реальность перегружала чувства, и это Ренарину не нравилось, но она не страшила. Ренарин знал, зачем он здесь, и знал, кто он такой. Он больше не перепуганный ребенок, которого требовалось спасать Адолину. Не был он и выродком, которому приходилось скрываться, одновременно чувствуя, что необходимо поделиться тем, что узнал, потому что это может помочь отцу.

Он Сияющий. Он правдогляд. Он товарищ Глиса. Он участник Четвертого моста. Множество вещей в мире оставалось вне его понимания, но он знал, зачем находится здесь, и это указывало путь вперед. Как ни странно, он обнаружил, что не боится даже богов. Что худшее они могут сделать? Погубить его? На фоне иных пережитых ужасов – от непонимания, безумен ли он или каким-то образом оказался испорчен и теперь служит злу, – простая возможность смерти казалась далеким, смутно сохранившимся в памяти кошмаром.

«Мне страшно, – сказал Глис. – Меня уничтожат. Меня сотрут. Меня будут ненавидеть».

— Спрячься во мне, – отозвался Ренарин. – Я защищу тебя.

Он протянул руку, и Глис соткался из окружающего хаоса, а затем сжался, приняв облик, который предпочитал в Физической реальности. Странная красная кристаллическая структура. Она слилась с Ренарином, у которого внутри не было светсердца, но тем не менее имелось уютное укромное местечко.