Книга Гонец в преисподнюю, страница 134 – Генри Лайон Олди

Он всего лишь пожал плечами и остался недвижим.

— Мы обождём за воротами, — уведомил я его. — Да, ещё: Рюсэн-сан, у меня к вам просьба!

— Просьба? — не понял он.

— Снаружи ждёт мой слуга. Он болен, и я боюсь, что пешком он не дойдёт до управы. Не позволите ли вы мне взять для него мула из вашей конюшни? Уверяю, что верну мула в целости и сохранности. Как будет лучше, оставить его в городской конюшне, чтобы вы забрали при случае, или отправить сюда с посыльным?

И я не удержался от шпильки:

— Разумеется, я оплачу аренду животного. Перед тем как выйти со двора на улицу, я задержался у ворот, достал из рукава белую повязку и не торопясь, чтобы все видели и уяснили, что я делаю, повязал её на левую руку. Траур, значит траур, как бы ни вёл себя племянник усопшей — и чего бы он, не имея на это ни малейшего права, ни требовал от людей, пришедших с соболезнованиями. Глядя на меня, Широно поступил также.

Возвращались мы в тягостном молчании.

Это было очень кстати, потому что в том состоянии, в каком я находился, я мог взорваться в ответ на любое неосторожное слово — и потом горько пожалел бы об этом.

У ворот я весь извёлся. Рюхо не шёл и не шёл, Фудзи обмяк на табурете, как если бы в любую секунду мог брякнуться в обморок, и хрипло дышал под маской, временами срываясь то ли на стон, то ли на всхлип; мы с Широно переминались с ноги на ногу, глядя на забор, друг на друга, куда угодно, лишь бы чем-нибудь занять себя, а мальчишки глазели на нас, приплясывая от возбуждения. Со двора время от времени на улицу выскакивал кто-нибудь из челяди, якобы по делу, и бежал мимо нас, чтобы сразу же вернуться, а на самом деле просто желая ещё разок полюбоваться большими шишками из Нахи, кому господин Рюсэн устроил такой неласковый приём.

Привели осёдланного мула, а Рюхо ещё не вернулся.

Он что, до завтра прощаться будет?!

Когда же секретарь наконец вышел из ворот, я готов был убить его на месте. Но даже самая простая выволочка на людях лишь усугубила бы позор, и я мотнул головой, веля всем занять места в сёдлах, после чего возглавил процессию.

По дороге желание сорвать злость на Рюхо угасло. Человек прощался с бабушкой, пусть даже двоюродной, за что его бранить? Торопливость в подобных ситуациях — признак ничтожных умов и остывших сердец.

Хорошо, что и я в свою очередь не поспешил ответить Рюсэну грубостью на грубость!

Воображение, богатое и пылкое, мигом нарисовало картину, как слово за слово, и мы с Рюсэном, забыв, кто мы и где мы, вступаем в драку. Я берусь за плети, нет, хуже, — я прыгаю на крыльцо, мы схватываемся, падаем, катаемся, по очереди громоздясь друг на друга и размахивая кулаками, и никто не спешит нас разнять, напротив, каждая сторона возгласами подбадривает своего бойца…

Такой была бы наша драка или иной, но при одной мысли о том, что это могло случиться на самом деле, меня прошиб холодный пот. Впрочем, мысли мои быстро приняли другой оборот.

Почему Рюсэн так принял меня?

Сейчас, когда я немного остыл, ответ напрашивался сам собой. Рюсэн — как и я, узнав от секретаря о смерти госпожи Минчу — пришёл к выводу, что его тётушка свела себя в могилу страхами, которые лишь усилились после того, как Рюсэн привёл её в управу и заставил сделать заявление. Втайне он винит самого себя, полагая, что не должен был принуждать тётю к визиту в управу, но винить себя — дело болезненное и неблагодарное, а значит, надо найти кого-то, кого можно обвинить в десять раз больше.