Книга Золотой лук. Книга I. Если герой приходит, страница 42 – Генри Лайон Олди

И вам не скажу, о чем я помалкиваю. Вдруг вы Аиду донесете? Помрете завтра от поноса, встретит вас в царстве теней Владыка Аид, вы ему и выложите как на блюде: так, мол, и так, Сизиф Эолид в своей родной Эфире ругмя ругается…

Нет уж! Помирайте на здоровье, а про дедушку — ни слова!

— Дурное известие? — дедушка запахнулся в плащ. С залива дул ветер, у стариков ныли суставы. — Есть ли что-то дурнее вас, драгоценные мои?

— Коровы, отец.

— Воистину прав ты, Главк, сын Сизифа! Корова — кладезь мудрости в сравнении с тобой. И что произошло с нашими коровами, если это важнее моих поминальных жертв?

Папа вздохнул:

— Воруют их, отец.

— Кто?

— Воры.

— Да я уж понял, что не честные люди. Кто именно?

Мимо пробежала стайка рабынь с корзинами стираного белья. Папа обождал, пока они скроются на заднем дворе. Ответил:

— Кромионцы, отец. Жители Сикиона.

— О, я их знаю! Записные скотокрады.

— Мегаряне.

— Что, и эти? Далеко забрались. Ты требовал суда?

— Требовал.

Папа вздохнул горше прежнего.

Бабушка ушла, не стала в мужские дела лезть. А мама даже и не выходила, сидела на женской половине, ткала.

— А судьи кто?

— Клеон, сын Фола. Антиох, сын Эврипида. Талай из Аргоса.

— Те еще пройдохи. В смысле, уважаемые люди. Проиграл, да?

— Проиграл, отец.

— Коров не опознал?

— Как их опознаешь? Воры коров перекрасили, клейма свели. Поди докажи!

— Перекрасили, значит?

Дедушка прошелся по двору. Остановился возле меня, ущипнул за щеку. В дедовом взгляде сверкнули хитрые искорки.

— Сын мой, — обращался дедушка к папе, а смотрел на меня. — Слыхал ли ты про такую занятную вещь, как гиппосандалии?

— Слыхал, отец.

Папа, кажется, обиделся. Такой лошадник, как Главк Эфирский, знал о конях все. Глянет на лошадь, сразу скажет, сколько волос в хвосте. Да что там папа? Даже я сто раз видел, как жеребцам и кобылам, желая сохранить копыта в целости, надевают конскую обувку. Кто победнее, тот плел чулки из лыка или тачал из бычьей кожи. Кто побогаче, гнул медную пластину, а случалось, что и бронзовую. По краям ушки да кольца: продел веревку или ремень — и давай, вяжи к ноге…

Дедушка хихикнул. Папина обида его забавляла.

— Очень хорошо. Выходит, ты не такой пустомеля, как мне думалось. А про подковы слыхал?

— Да, отец. Куреты своих лошадей куют. Не всех, только лучших. И фракийцы, случается, куют.

— А ты?

— Дорого это, отец. Металла не напасешься.

— Ты не увиливай! Куешь или нет?

— Лучших, отец. Как куреты.

— А коров ты ковать не пробовал?

— Коров? Нет, отец. Я им рога золочу, хвосты в косички заплетаю. Велишь, еще и подкую.

Нет, папа точно обиделся. Дураку ясно.

Дедушка обнял меня, прижал к себе. Ладонью смерил рост: я был ему по плечо. Ну, почти, честное слово.

— Велю, — произнес Сизиф, сын Эола. — С этого дня прикажи ковать коров свинцом, он дешевле. Всех ковать не надо, только тех, что на дальних выпасах. А на каждой подкове^[39] пускай выбьют…

Он дал мне легкий подзатыльник. Это дедушка любя, я знаю.

— Пусть выбьют: «Украдено у Сизифа Эфирянина». Как мыслишь, станет вор коровьи копыта проверять?

— Отец! — всю папину обиду как ветром сдуло. — Ты воистину хитрейший из людей! Да я потом, на суде… Я их догола раздену! Наизнанку выверну! «Украдено у Сизифа…»

— Нет. Я передумал. Это не пиши.