Книга Золотой лук. Книга I. Если герой приходит, страница 91 – Генри Лайон Олди

Прыжок!

Земля чувствительно толкнулась в пятки. Я не удержался на ногах, упал. Рука нащупала дротик. Хорошо еще, не напоролся, Посейдонов сын! Сын? Владыки морей?! Ха!

Табунщики наплели, дураки подхватили. А я, самый главный дурак, поверил! Ну, лошадник. И что с того? Главк Эфирский тоже лошадник, а сам сын Сизифа. Кто-то поет, кто-то на кифаре мастак. Я вот — с лошадьми. Если Эвримеда мне не мать, о Посейдоне можно забыть. Был бы Посейдон мне отец, помог бы с Химерой, с Гермием, встал бы за меня горой, девятым валом…

И вообще.

Я никто, я ничей. Уйду и гнев богов от семьи уведу. От семьи, которая мне не семья.

Оглядевшись, я двинул напрямик, срезая путь. Ну как — напрямик? Спотыкался о камни, обходил валуны, когда они без предупреждения вырастали передо мной, прикидываясь спящими чудовищами. Налетишь, разбудишь — тут-то тебе и конец! Один раз все-таки налетел, рассадил коленку, зашипел и потопал дальше. Забрел в заросли: хорошо, миртовые, судя по аромату. Угоди я в кусты можжевельника, так бы легко не отделался. Я все шел и шел, а дороги все не было и не было.

Что это? Тропа?

Идти стало легче. Тропа — хорошо, но где дорога? Промахнулся, заплутал? Развиднеется, заберусь повыше, высмотрю, что да как. Делов-то!

Подвернулась нога. Упал. Встал.

Заморгал, как спросонья. Протер глаза. Ныл ушибленный палец. Спросонья?! Это я что же, на ходу сплю? Вокруг — заросли. Луна серебрила ветви и листву деревьев, свет увязал в густом подлеске, не в силах пробиться дальше. Вокруг слышались подозрительные шорохи, шелест, писк. Стрекотало, трещало, ухало. Филин? Захлопали крылья; умолкли. До боли в пальцах я сжал дротик. Вперед! Несмотря на усталость, я едва сдерживался, чтоб не припустить по тропе бегом. Когда выдохся, пошел медленней.

А лес все не кончался.

Наконец деревья поредели. Я выбрался на гребень холма. Светало: так, самую малость. Все было серым, зыбким — ничего не разглядишь, хуже чем ночью! Мутный кисель затопил мир. В нем тонули низины и кусты. Кроны деревьев выступали из мглы призрачными островками.

Глаза отчаянно слипались. Встанет солнце, тогда и осмотрюсь. От Эфиры я далеко ушел, не найдут. Спешить некуда.

Дерево. Буря сломала, выворотила. Под узловатыми, торчащими к небу корнями — нора, устланная сухой древесной трухой. Она показалось мне уютнее, чем постель во дворце. Пристроив рядом дротик, я улегся. Подтянул под себя ноги, сунул озябшие ладони под мышки.

Заснул мгновенно.

По лицу кто-то полз.

С воплем я подскочил, смахнул тварь со щеки. Змея?! Гусеница: толстая, бледно-зеленая. Тьфу, пакость! Но главное — не змея. Не змея!

Нежно-розовое, будто спросонья, солнце поднималось на востоке. Туман редел под его лучами. Мир стремительно наполнялся красками и жизнью. Проснулись птицы, в воздухе мелькали стрекозы, потрескивали слюдяными крыльями.

Комары тоже проснулись.

А может, и не ложились. Руки, ноги, левая щека — все, что не было ночью прижато к земле или прикрыто хитоном, отчаянно чесалось и зудело. Тело как деревянное. Ныли спина и ноги. Я начал прыгать и махать руками, чтобы разогнать кровь и согреться.

Разогнал. Согрелся.

Пару раз метнул дротик шагов на двадцать, в замшелый пень. Оба раза попал в шишковатый нарост. Меткость моя, хвала богам, никуда не делась. Туман истаял, с холма я разглядел дорогу на Аргос. Далековато она отсюда! Круто я в темноте к востоку забрал!