Книга Золотой лук. Книга I. Если герой приходит, страница 95 – Генри Лайон Олди

— Если да, кто мои родители?

Сфено пожала плечами:

— Понятия не имею. Имя, природа, возраст — помнишь? Природой ты в нас, морских. Скоро девять лет стукнет. Зовут Хрисаором. Гиппоной? Ну, не знаю. Может, немножко и Гиппоной. Особенно сейчас. А родители… Это же не ты, правда? Это совсем другое дело. Откуда нам знать?!

— Ладно, — вздохнул я. — Пускай. Тогда скажи, как я здесь появился? Это хоть тебе известно?

Эвриала отвесила мне подзатыльник. В боевой ипостаси пришибла бы, как комара. А так ничего, только голова закружилась.

— Он еще спрашивает! — громыхнула Попрыгунья. — Мы гостили у сестер-гесперид^[69], на Счастливых Островах. Ели яблоки, сплетничали…

— Где?!

— Дальше на Запад. Медуза осталась здесь. Она ходила на сносях, никуда не хотела…

— Кто?!

— Медуза, наша третья сестра.

— Медуза Горгона?!

— Разумеется, Горгона. Кто же еще?

— А почему она не превратила вас в камень?

— Сфено, ты ему что, все соображение отбила?

— Нет, ну почему? Взглядом, а?

— Ты, баран безмозглый! С чего бы ей нас в камень превращать? Родных сестер?! Вот тебя бы она точно превратила: не в камень, так в кучу дерьма. Говорю тебе: мы у гесперид были. Не ждали ничего дурного. Если что, она бы и сама родила без нашей помощи.

— Надо было остаться, — хрипло бросила Сфено, сжимая кулаки. — Ты говорила, я не послушала. Никогда себе не прощу.

Старшая из Горгон — по праву рождения и признанию сестер — Сфено Ужасная сама себя не узнавала. Для этого ей не надо было глядеться в воду залива. По-хорошему следовало трясти щенка, пока из него не посыплется правда вперемешку с рыданиями. Не выдержит? Кинется в боевую ипостась? Убить, убить сразу, пока не набрал полной силы. Даже если он бессмертен — здесь, в мире мертвой жизни, бессмертное гибнет едва ли не быстрее всего остального. Сколько таких ссыльных прекратило свое жалкое существование? Сколько родившихся здесь предпочли небытие прозябанию?! Умереть от когтей и клыков лучше, благороднее, чем гнить заживо, утратив счет времени, вспоминать былое величие, словно старуха, скорбящая по былой красоте.

От мальчишки несло Хрисаором. И все же… Зная лукавство себе подобных, видя подвох в любом пустяке, Сфено не могла отделаться от мысли, что щенок не притворяется. Он действительно ничего не понимал. Наивный как ягненок. Беззащитный как ягненок. Храбрый как лев. Как великан в доспехе, с мечом в руках.

— Не прощу, — повторила Сфено. — Никогда.

Она в мелочах помнила тот день — страшнейший даже в сравнении с днем, когда обе Горгоны приняли решение отправиться в ссылку вслед за младшей сестрой. Можно было оспаривать приговор Олимпа, воззвав к тем, кто стоял при творении мира. Можно было унизиться, пасть в ноги Зевсу, умолять о милости сероокую Деву, мстительную тварь, известную своей безжалостностью. Что взамен? Шанс остаться в итоге там, дома, в обжитом кольце Океана, где живые живут бок о бок с себе подобными. Жизнь — слово, которое хочется повторять вечно. Горгоны приняли иное решение, о чем временами сожалели: втайне, пряча оскорбительное сожаление от Медузы. День ссылки снился им по ночам, пока не уступил место иному кошмару.

Теперь им снился другой день.

Криков Медузы они не слышали: слишком далеко, туман глушил звуки. Ели яблоки, не подозревали худого. Видели белую молнию: кто-то унесся на восток. Кто? Какая разница?! Если у беглеца есть право покинуть эти гиблые острова — Олимп позволит. Если нет, если он сам наделил себя этим правом — пусть на себя и пеняет. Видели огнистую радугу; вернее, радужный столб, дугу такой ошеломительной крутизны, что ее начало и конец вряд ли отстояли друг от друга дальше, чем на пять сотен шагов. Защемило сердце, в душе поселилось беспокойство. Олимпийцы? Нет, этим путь сюда заказан. Олимпиец-изгнанник, нарушивший клятву Стиксом? Тогда почему молния? почему радуга?! Смертный? Не бывало такого доселе. Да и какой вред от жалкого смертного?!