Онлайн книга «Внук Персея. Книга вторая. Сын хромого Алкея»
|
— Пришла! Я весь горю от нетерпения. — Радуйся, Фиест! Я едва дождалась ночи. — Так порадуй меня, Аэропа! Жаркий шепот. Две тени сплетаются в объятиях. Ветви олив шелестящей завесой скрывают любовников от досужих глаз. Впрочем, кому за ними подглядывать? Разве что тысячеокому великану Аргосу, чьи глаза-звезды переливаются на бархате неба. — Ты приготовил ложе, милый? Уж я тебя порадую! — Ты нетерпелива. Вся пылаешь. С Атреем ты так же горяча? — По-разному, милый. По-разному. Темнота скрывает подробности. Наверное, женщина улыбается. — Иногда его ласки разжигают мой огонь. Тебе придется постараться, чтобы превзойти брата. — Я когда-нибудь разочаровывал тебя? — О, нет! — Надеюсь, ты тоже постаралась ради меня? — Еще бы, милый! Иногда мой муженек бывает туп, как баран, о котором он сегодня вел речь. — Баран? — В стаде Атрея есть баран с золотым руном. «Кто владеет этим бараном, будет править Микенами!» — заявил сегодня мой супруг. Болван! Он просто лопался от гордости. — И, небось, велел передать это жрецам в Олимпии… — Зная твоего братца — наверняка. Идем, я не в силах ждать. — Мне надо отправить человека… — Выкрасть барана? Тихий смех сливается с шорохом листвы. — Успеешь. Вся ночь впереди. — А мой брат тебя не хватится? — До меня ли ему? Он притащил в дом сразу двух шлюх. — И ты так спокойно об этом говоришь? — Я страдаю. Я вне себя от горя. Надеюсь, здесь есть кому утешить обманутую жену? — О да! Я — твое утешение! Скрип ворот. Тени исчезают во дворе. Тишина. Лишь ветер ласкает оливы. Проходит время — и в ночи звучит сладострастный стон. Позже Фиест спрашивает: — Я лучше твоего мужа? — О-о, — соглашается женщина. — Я лучше всех твоих любовников? — О-о… — Скажи мне, Аэропа… Только не лги! Я лучше того раба? Тишина. — Твоего первого[62]?! — Да, — соглашается Аэропа, дитя лживого Крита. — Гораздо лучше. «Ничего подобного,» — слышится в ее ответе. 5 Дом превратился в пустыню. Еще недавно — шумная обитель гуляк, дом иссох, иссяк, затаился. Слуги, ранее готовые стелиться под ноги, сбежали. Распорядитель пиров носу не казал. Нищих, клянчивших под забором, как ветром сдуло. Торговцы вином забыли сюда дорогу. Мясник не гнал раба сообщить о парной говядине. Молочник прятал свежий сыр. Пекарь слал корзины свежих лепешек другим. Зеленщики согласны были сгноить тимьян и розмарин, но не сделаться поставщиками убийцы. Амфитриону подбрасывали одну петрушку, и ту — венками. Ночью, под ворота, таясь как воры… Намек ясней ясного: чтоб ты сдох, негодяй![63] Он плохо спал. Вскидывался от любого шороха, выходил на двор с мечом в руке. Не идут ли мстители по его душу? Кто хочет совершить благое дело — зарезать сквернавца? Очищения в ближайшее время не предвиделось. Суд откладывался со дня на день. В ожидании оракула знать Микен спорила до хрипоты: что делать с сыном Алкея? Скала? яд? изгнание?! Ванакта похоронили с пышностью, от которой тень убитого ликовала на берегу туманной Леты. И ликовала не одна — прах сыновей Электриона лег рядом с прахом отца под сводами семейной усыпальницы. Души молодых людей, вне сомнений, составили душе родителя достойную свиту. Осталось разобраться с дядеубийцей, окончательно ублажив царственную тень — и с опустевшим троносом. Из Олимпии вестей не было. Посольство задерживалось. До возвращения послов Амфитриону советовали без крайней нужды не гулять по улицам. А вдруг кто-то, иссохший от горя по дорогому ванакту, поднимет на тебя руку? А вдруг ты, прославленный воин, прирежешь иссохшего кого-то раньше, чем он тебя? Устраивай тогда два судилища — избавьте нас, боги, от такого… |