Книга Стена копий, страница 117 – Брэдли Бэлью

— Начнем же снова, – сказала госпожа, и голос ее был глубок, как пропасть. Черные когти царапнули по свежим ранам, и Брама вздрогнул. – Вот только… выучил ли ты урок?

Он сглотнул, не обращая внимания на боль даже от такого простого движения. Ему нельзя было даже злиться.

— Да, госпожа.

Она обошла плиту, не сводя с него глаз цвета рыжей ржавчины.

— Посмотрим. Сядь. Возьми нож.

Он ощутил свободу. Конечности вновь ему подчинялись. Вернулась воля – он мог теперь выбирать, послушаться ли приказа. Мог выбежать из комнаты. Попытаться выброситься из ближайшего окна, как делал уже много раз. Вот только мысли госпожи были ему уже известны. Когда все только началось, как же он молился Бакхи, чтобы тот забрал его! Как умолял, чтобы бог последних закатов проявил милосердие и увел его в Далекие поля! Он бежал к окну, чтобы встретиться наконец с Бакхи и покончить со всем, но каждый раз Румайеш останавливала его и заставляла биться о стены, пока он не падал, сраженный болью.

Несколько месяцев прошло, и он попытался снова. Всего неделю назад он решил, что наконец застал ее врасплох. И понял, что обманулся, только когда она позволила ему прыгнуть. Он вылетел из окна, счастливый, раскинув руки навстречу смерти, как лебедь расправляет крылья. Но, упав с высоты на камни, он не провалился в забвение. Он чувствовал каждую сломанную кость, каждую открытую рану. Взвился песок, и Румайеш оказалась рядом с ним. Он смотрел на нее, ощущая, как теплая кровь сочится из десятков ран, и молился, чтобы освобождение наступило скорее.

А она глядела в ответ весело, довольная, потому что знала: этим путем он от нее не сбежит. И как только ужасное осознание пришло к Браме, его тело начало заживать. Кости с хрустом соединились как нужно, даря ужасающую боль, встали на место суставы, натянулась кожа, зазудев так, словно под нее вшили стаю скарабеев. Слезы потекли на камень, смешиваясь с кровью.

«Отпусти меня. Отпусти».

Но Румайеш все смотрела, и ее демонические глаза светились удовлетворением.

Она вновь обманула его, как много раз до этого. Взрастила в нем иллюзию, что если он выпрыгнет, то сможет умереть. И когда иллюзия прижилась идеально, позволила выскочить из окна, зная, что не отпустит его, пока не пожелает.

Лежа на каменной плите, он пытался понять, почему это приносит ей такое наслаждение. Может, жестокость перешла ей от отца, Гожэна? Может, то была неотъемлемая часть алхимических чар, сотворивших ее? Или ей просто было интересно наблюдать за смертными, которые для нее немногим отличались от жесткокрылых жуков, населявших оазисы?

— Ослушаешься меня? – спросила Румайеш.

— Нет, – тут же ответил Брама. – Никогда.

Он взял нож, поднял, но думать мог лишь о том, что волновало его с тех пор, как попал к ней в руки: «Какова цена моей смерти?»

Брама так страстно желал умереть, но от одной мысли, что она рассердится, все его существо тряслось.

Румайеш молча смотрела ему в глаза.

Он сглотнул, всем сердцем желая промолчать, но знал, что нельзя.

— Чего желает моя госпожа?

— О, это я хочу знать, чего ты желаешь, Брама.

Она умолкла, наслаждаясь его паническими мыслями, страхом пытки. Такова была игра: Румайеш желала его боли, чтобы насытиться, но меру выбирал он сам. Дай ей недостаточно – и она заберет остальное и сверх того. Дай слишком много – и это будет лишь бессмысленная пытка.