Книга Рука на Стекле, страница 45 – Джон Гришем

Анна стояла. Игла в пальцах. Она смотрела на ребёнка. На его куртку. На его руки. На нитку. Потом посмотрела на иглу. На нитку на своём запястье. Потом снова на ребёнка. И что-то поняла. Ничего не сказав. Просто поняла. Положила иглу на мох.

Марта подошла последней. Встала перед стеклом. Смотрела. Не на К. Не на ребёнка. На огонь. На дым. На то, как он поднимается и тает. Потом сказала:

— Пять. Пауза. Четыре.

И замолчала. Больше не считала. Стояла. Смотрела. Дышала.

Они стояли. Пятеро. У стекла. Ладони на поверхности. Отпечатки совпадали. Трещина росла. Не останавливалась. Но и не спешила. Как будто у неё было время. Как будто она знала, что никуда не денется. Что они никуда не денутся.

За стеклом К. взяла кружку. Ту, с буквой. С трещиной. Подняла. Посмотрела на Мэтью. И поставила на пень. Рядом с другой. Две кружки. Две пустые. Она отошла. Села у костра. Подтянула колени. Смотрела на огонь.

Ребёнок убрал ладонь. Повернулся. Посмотрел на Сандру. Последний раз. Или не последний. Она не знала. Он пошёл вглубь поляны. За стеклом. К К. Сел рядом. Колени к груди. Куртка мешком. Босые ноги. Красная нитка.

И не оглянулся.

Сандра стояла. Ладонь на стекле. Тёплом. Трещина под пальцами. Росла. Она чувствовала её. Как пульс. Как дыхание. Как что-то живое, что пробивалось сквозь мёртвое.

— Не разбивается, — сказала Лиз.

— Нет, — сказал Мэтью.

— Но трещина.

— Да.

— Что это значит?

Мэтью смотрел на стекло. На трещину. На К., которая сидела у костра и не смотрела на них. На ребёнка, который сидел рядом и тоже не смотрел. На пар, который поднимался и таял. На всё, что было там. Живое. Тёплое. Настоящее.

— Не знаю, — сказал он. — Но она растёт.

Ночь легла на лес. Серая. Обычная. Они не уходили. Стояли. Сидели. Мэтью на коленях. Сандра на мху. Лиз прислонилась к стволу. Анна сидела, подобрав ноги. Марта стояла.

Стекло было тёмным теперь. За ним — огонь. Единственный свет. К. подбросила ветку. Пламя вспыхнуло. Тени заплясали. Ребёнок поднял голову. Посмотрел в темноту. Туда, где они сидели. Не видел. Или видел.

И тогда — звук.

Из трещины. Тонкий. Тихий. Капля. Одна. Упала. С той стороны. Или с этой.

Сандра не поняла. Но услышала. Первый настоящий звук за всю ночь. Капля. Тишина после.

Она посмотрела на трещину. На то место, откуда упала капля. Тонкая. Паутинная. Живая.

И трещина выросла. Ещё на миллиметр. На два. На три. Как дыхание. Как то, что не остановить.

Мэтью смотрел на неё. На трещину. На стекло. На К. за стеклом. На ребёнка. На огонь. На всё, что было и не было. На всё, что он потерял и держал. На всё, что отпустил и не отпустил.

Он не знал, что будет, когда трещина дорастёт. Не знал, что по ту сторону. Не знал, выйдут ли они. Выйдут ли те. Не знал, что такое это стекло и почему оно здесь и кто его поставил и зачем.

Он знал только одно.

Трещина росла.

И они стояли.

И этого было достаточно. Пока. На эту ночь. На этот рассвет. На этот вдох.

Капля на мху не высохла. Лежала. Круглая. Прозрачная. В ней — свет. Не серый. Жёлтый. Тёплый. Как из окна, которое забыли закрыть на закате.

Сандра смотрела на неё. Не моргала.

И капля не исчезла.

Утром о стекле молчали.

Мэтью чиркнул спичкой, поднёс к растопке и замер. Огонь облизывал почерневшее железо. Вода не закипала, пар не шёл. Он стоял, ссутулив левое плечо, скрючив пальцы. Сто семнадцать дней эта поза не менялась. Сандра видела: взгляд его проходил сквозь чайник, сквозь деревья и упирался туда, где вчера сомкнулись стволы.