Книга Дух Офуми, страница 93 – Окамото Кидо

— Ну и бессердечный же ты человек, – мрачно заметил Хансити. – Взять живое дитя как плату за мертвого кота.

— Знаю, знаю, грех на мне великий, – рыдая, отвечал Итимару-даю. – Но я тогда уже не видел иного пути. Я вновь пошел к Оките, обманул её, сказав, будто нашел добрых людей, и принял из её рук девочку. А по дороге мне как раз повстречался мой сайдзо, Мацувака – он как раз разыскивал меня. Я решил, что это знак удачи. Вкратце объяснил суть дела и велел немедля нести младенца к Оцуге. Дом её он знал хорошо, не раз бывал там со мной прежде. Было это вечером двадцать шестого числа, незадолго до восьми часов. Но Мацувака так и не воротился.

Итимару-даю поведал, что назавтра к нему явилась сама Оцуга и принялась требовать ребенка. Он клялся, что отправил его с Мацувакой, но она не желала верить, шумела, обвиняла его во лжи. А вдобавок, из её гневных речей ему почудилось, что между ней и Томидзо есть тайная близость. Ревность и злоба вмиг ослепили его разум.

— И тогда я порешил: убью обоих, и тем самым положу конец своим мукам.

Он приобрел на ночном рынке нож и прошлой ночью тайком пробрался в Инаритё. И там, как и предчувствовал, увидел: Оцуга сидит у Томидзо, и они вдвоем, подле жаровни, распивают сакэ. Он хотел ворваться внутрь немедля, но их было двое, а он один, да и рука его дрогнула. Тогда он затаился снаружи и стал ждать.

— Они оба уже порядком охмелели, – продолжал он, содрогаясь всем телом. – И из-за какой-то пустячной обиды принялись ссориться. Оцуга была женщиной с характером, не желала уступать. В какой-то миг они вскочили, сцепились, и она нечаянно опрокинула стоявший рядом андон. Томидзо к тому времени совсем обессилел от вина и не мог пошевелиться. Оцуга бросилась тушить пламя, но и сама была пьяна, не справилась. Огонь стал быстро пожирать циновки, подол её платья вспыхнул… Я оцепенел и лишь взирал на это.

Тут он вновь задрожал, воскрешая в памяти страшную картину.

— Она металась по дому, объятая пламенем. Лицо искажено мукой, волосы разметались, белая кожа на глазах чернела – такого ужаса я никогда не забуду. Я зажмурился. А когда вновь открыл глаза, она уже, верно не в силах терпеть боль, бросилась к колодцу – то ли надеялась сбить огонь, то ли решила разом покончить со всем. Вспыхнуло – и её больше не было видно. Что сталось с Томидзо, я тогда уже не осознавал: весь дом к тому мигу превратился в костер. Тут сбежались соседи, поднялся невообразимый шум, и я, потеряв рассудок, желал лишь одного: укрыться, чтобы не стать соучастником. Так я и залез в святилище Инари. Если бы огонь перекинулся на соседние постройки, я бы и сам там обратился в пепел. Счастье еще, что выгорела лишь одна изба.

Хансити слушал его признание с горькой усмешкой. И хотя Итимару-даю клялся, что не он опрокинул светильник, а был лишь немым свидетелем беды, сыщик понимал: в этом «немом» ожидании чужой смерти было не меньше жестокости, чем в самом убийстве.

— Удобно же ты всё устроил, – промолвил Хансити с ледяной иронией. – И руками мараться не пришлось: и Оцуга, и Томидзо разом сгинули с твоего пути. Только вот и на твоей душе кровь есть: сайдзо Мацувака, коего ты отправил с «чертовым ребенком», по пути и сам замерз насмерть.

— Мацувака… мертв?.. – прошептал Итимару-даю, бледнея еще сильнее.