Книга Искатель, 2012 №1, страница 37 – Александр Юдин, Евгений Константинов, Владимир Гусев, и др.

Лишь в тот день я понял, какой смысл Маринка вкладывала в слово «прочувствовать».

Оказалось, неизбывная пустота в груди была лишь предвестником той бури, которая разыгралась над развалинами моей души после этой встречи. Думать о том, что рядом с моей любимой, ласкает теперь ее по ночам Другой, было настолько больно, что я не выдержал и вечером сжевал, словно драже, все оставшиеся в аптечке таблетки снотворного.

Рвота была такой мучительной, что только через два дня я немного пришел в себя — но лишь за тем, чтобы вспомнить: сегодняшнюю ночь Маринка снова проведет с Другим.

Я отыскал в кладовке альпинистскую веревку — память о студенческих походах — и пошел в туалет. Труба должна выдержать вес тела, надо только правильно закрепить...

Очнулся я от яркого света. Прямо в глаза светила лампа. Сколько времени прошло, прежде чем я понял, где нахожусь и что произошло, не знаю. С трудом поднявшись, я обнаружил на полу в прихожей большое пятно крови — при падении я ударился головой о дверь туалета, так и не успев открыть ее.

Слабость была такая, что, с трудом добравшись до постели, я рухнул на нее и заснул, не раздеваясь.

Без таблеток.

Утром, замыв кровь, я подобрал валявшуюся на полу веревку и снова чуть не упал — у меня закружилась готова. Мебель перестала водить хоровод только после того, как я швырнул веревку на полку в кладовке.

Дочь, приехавшая через два дня помочь убрать квартиру, укорила меня в том, что ведро на кухне уже завонялось. Я вынес пакет с мусором, побрился, пшикнул на подбородок одеколоном и понял: в моей жизни теперь не будет запахов.

Мысли о самоубийстве пришлось оставить. Даже если бы я бросился под поезд, все равно каким-то чудом остался бы жив. Но быть бессмертным калекой мне не хотелось.

* * *

Этот кошмар продолжался три года. Потом я понял: все, больше не могу.

Передавать чудесный дар дочери или сыну я не стал. Такого и врагу не пожелаешь.

Перед отъездом я позвонил Маринке, мы встретились.

— Я уезжаю в Крым. Ты знаешь, где меня можно найти. Я буду ждать тебя. Ровно неделю.

— Я не приеду. Прости. Так получилось.

— Ты — лучшее, что было в моей жизни.

— Спасибо тебе за все. Я тебя никогда не забуду.

— Я тебя никогда не увижу.

Мы обнялись, поцеловались — почти как тогда, в разгар нашего романа.

Маринка улыбнулась — грустно, нежно. Повернулась, застучала каблучками.

Я смотрел ей вслед.

Но Маринка не оглянулась.

* * *

Я сидел на большом желтом полотенце, смотрел на море и вспоминал последний поцелуй, последнюю улыбку любимой.

Прошла неделя. Маринка не приехала. Да и не обещала ведь.

Прости. Так получилось.

Неподалеку две девушки установили этюдник и начали писать картину. По очереди. Одна из них, блондинка, выглядевшая немного старше подруги, часто улыбалась.

Как Маринка.

Вскоре я понял, что художницы не подруги, а мать и дочь. У них были похожие фигуры, они одинаковыми движениями рук поправляли прическу, только цвет волос был разный.

Из расположенной неподалеку воинской части привели взвод солдат. В воду они заходили группами, старший стоял на берегу и внимательно следил за купающимися.

Как за детьми. Но все правильно: он отвечает за жизни этих мальчишек; в море всякое может случиться.

Потом служивые начали играть в волейбол, а человек пять расположились вокруг этюдника. О чем они говорили, слышно не было, но, судя по улыбкам художниц, внимание парней им нравилось.