Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 132 – Ольга Вереск

Я даже не заметила, что шевелю губами.

Он стоит недолго. С поддержкой, с огромным усилием. Потом садится, шумно выдыхает, проводит ладонью по лицу.

— Пять секунд, — говорит Константин Павлович.

— Охуеть марафонец.

— На сегодня достаточно.

Данила открывает рот, ловит его взгляд и закрывает. Смотрит на меня.

— Ты сейчас разревешься?

Качаю головой. По щеке уже течет.

— Ага, вижу.

Он протягивает руку. Подхожу, сжимаю пальцы. Горячие, влажные, немного дрожат.

От его ладони тепло идёт вверх по руке и вниз — в живот, глупо и сладко. Хочу наклониться и поцеловать эти пальцы при специалисте. Не наклоняюсь.

Ходить самостоятельно он пока не может. Чувствительность вернулась не везде, одна нога слушается чуть лучше другой. Бывают дни, когда даже привычное дается труднее. Врачи осторожничают, Данила бесится. Но теперь после плохого занятия не вычеркивает следующее.

Константин Павлович уходит, напомнив об отдыхе. Данила провожает его тяжелым взглядом.

— Не смотри так, — говорю. — Он не виноват, что ты хочешь все сразу.

— А ты, значит, не хочешь?

— Хочу.

Он замолкает.

— Очень, — добавляю. — Но сырники стынут.

Смотрит на меня еще секунду и вдруг смеется. Я вытираю щеку рукавом.

— Имба переход, Семенова. Просто имба.

— Училась у лучших.

Ставлю пакет на стол. Когда поворачиваюсь, Данила все еще смотрит. Уже не на сырники. У меня теплеет шея, я поправляю ворот, хотя он и так лежит ровно.

Взгляд тяжёлый, тёплый. Скользит по губам, по груди, возвращается к глазам. Соски отзываются сквозь бельё. Я чувствую себя прозрачной.

— Что?

— Иди сюда.

— Командуешь? — спрашиваю, не пряча улыбки.

— Уговариваю. Хреново получается?

Подхожу. Он берет меня за руку, тянет совсем немного. Останавливаюсь между столом и креслом, наклоняюсь. Наши носы сталкиваются, Данила тихо ругается.

Смеюсь прямо ему в губы.

Он отвечает поцелуем, и смех обрывается. Ладонь ложится мне на затылок, пальцы осторожно перебирают выбившиеся волосы. По спине бегут мурашки, живот сжимается до сладкой боли. Я держусь за его плечо и забываю, что собиралась сказать.

Рот горячий. Язык медленный. Я стону ему в поцелуй совсем тихо и чувствую, как он улыбается губами. Между бёдер тянет. Хочется сесть к нему, прижаться грудью, остаться так до ужина.

Когда отстраняюсь, он тоже дышит неровно.

— Опять вся помада на мне?

— У меня бальзам.

— Значит, бальзам.

Провожу большим пальцем возле его рта. Данила целует ладонь. У меня подкашиваются колени, и я сама злюсь на эту слабость: столько месяцев, а от одного взгляда все еще срывает крышу.

От поцелуя в ладонь мокро. Стыдно и светло сразу.

— Вчера скучал, — говорит он.

— Я с мамой была.

— Знаю. Не отчитывайся.

Провожу пальцами по его затылку. Короткие волосы щекочут ладонь. Он закрывает глаза, приваливается к прикосновению, как усталый кот. Только рот по-прежнему злой.

— Еще скажи, что мурчу, получишь.

— Мурчишь, — шепчу ему на ухо, давясь смехом.

— Семенова. — Он ловит меня за пальцы, но сам уже улыбается.

Целую его снова, прежде чем придумает угрозу. На этот раз медленнее. Он не торопит, но пальцы на моей ладони сжимаются так, что я слышу его ответ без слов.

В дверь стучат.

Мы отстраняемся одновременно. У меня пылают щеки, Данила смотрит на дверь с таким лицом, что я начинаю смеяться.