Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 42 – Ольга Вереск

Прошёл. Сто пятьдесят тысяч.

Теперь она здесь.

За стеной. В моём доме. Могу постучать и увидеть, в чём спит. Член поднимается от этой мысли сразу, зло, без спроса. Не иду. Лежу и слушаю тишину, как идиот.

Завтра она встанет по будильнику, соберёт документы и поедет в больницу. Сумка готова. Пытаюсь вспомнить, куда поставила её, когда вошла. Даже распаковываться толком не стала.

Встаю, выхожу за водой. На полу возле ее двери тонкая полоска света. Останавливаюсь рядом. С той стороны слышно шуршание бумаги, затем тихий голос:

— Да, я будильник поставила. Конечно, приеду.

Мать. Она говорит с матерью.

Я делаю шаг назад, чтобы не скрипнула половица. Мой дом. Могу стоять где хочу. Но почему-то не хочу, чтобы Вика открыла дверь и увидела меня здесь.

Возвращаюсь без воды. В детстве она звонила ночью, молчала, а я нёс всякую чушь, лишь бы не бросила трубку. Теперь рядом с ней кто-то другой.

В половине седьмого слышу шаги в коридоре. Поднимаюсь, натягиваю футболку. Возле ее комнаты пахнет шампунем. Дверь закрыта.

Мокрые волосы за этой дверью. Пар. Шея. Стояк утром от чужого шампуня — отдельный вид позора. Стучу всё равно.

Ровно в семь стучу.

— Твой хозяин проголодался.

За дверью тишина. Потом поворачивается ключ. Вика стоит в джинсах и сером свитере, с собранными волосами. Уже одета для выхода. В руках телефон.

Без макияжа. Тени под глазами. Свитер широкий, и всё равно видно грудь. Смотрю туда на полсекунды дольше, чем нужно, и злюсь, что она это, скорее всего, заметила.

— Я слышала будильник, — говорит она.

— Тогда где завтрак?

— Сейчас будет. В восемь уезжаю в больницу.

Говорит спокойно. Как секретарь, который зачитывает расписание. Меня раздражает эта готовность: я ждал сонную, растерянную, а она уже успела собраться без моего участия.

Хотел увидеть её сонной. В футболке. Без джинсов. Не получил.

Спускаюсь следом. На кухне достает яйца.

— Яичницу? — спрашивает она, не глядя на меня.

— Блины, — отвечаю, нарочно потянувшись к её телефону.

Она смотрит на часы.

— Быстро не получится.

— У тебя почти час.

Вика ставит яйца обратно, открывает телефон, ищет рецепт. На экране на секунду появляется переписка с Леной. Последнее сообщение: «Напиши, когда выедешь».

Я отодвигаю ее телефон от края стола.

Она сразу забирает его.

— Уронить могла, — говорю.

— Я вижу, где он лежит.

Муку она отмеряет чашкой, сверяясь с рецептом в телефоне. У её матери всё получалось без рецепта. Мы с Викой таскали горячие блины, обжигались, нас ругали. Отворачиваюсь к окну.

— Мама тебя не научила?

Венчик останавливается.

— Другому. Не мешать занятым людям, например. — Вика отворачивается к миске; я вижу, как покраснела шея.

Усмехаюсь, собираюсь съязвить про благодарность. Но Вика поворачивается: бледная, с тенями под глазами. Ей бы просто приготовить завтрак и успеть.

Первый блин рвется. Вика складывает его на отдельную тарелку.

— Этот мне? — спрашиваю.

— Этот никому.

Встаю, подхожу к плите. Она сразу сдвигается, оставляя между нами миску. Я беру лопатку, поддеваю край следующего блина.

— Рано переворачиваешь.

— Я разобралась.

Она задевает мои пальцы и отдергивает руку. По предплечью ползут мурашки. Ебаный блин, лопатка, кухня. Я уже не помню, зачем встал.

Кожа к коже на секунду. Член дёргается от лопатки, блядь. Вика отворачивается к шкафу.