Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 39 – Ольга Вереск

— Я не вещь, Данила, — выталкиваю сквозь стиснутые зубы.

— А я не благотворительный фонд.

Я собираю документы. Складываю медленно, угол к углу. Нужно встать. Пока могу.

— Просто в долг нельзя? — спрашиваю, чувствуя, как губы прилипают к зубам.

— Можно. Вернёшь через неделю, — он не отводит глаз.

— Ты знаешь, что нечем. — Я опускаю бумаги на колени, чтобы не видел дрожь.

— Тогда отработаешь. Неделю здесь, и долг закрою. — Он наклоняется ко мне, уже уверенный в ответе.

Наклоняется. Пахнет им. Слишком близко после вчерашнего рта на его руке. Смотрю на губы и отвожу глаза.

Он следит за моими руками. Прячу ободранный палец под лист: хоть это ему не показывать.

— Я буду жить отдельно. Ты не заходишь без стука. Мой телефон остается у меня.

— Заебись. Список составила?

— И никаких твоих друзей в моей комнате.

У него дергается щека.

— Мне не нужны они в твоей комнате.

Колени мерзнут даже в джинсах. Поджимаю ступни под стул.

Смотрю на телефон координатора внизу счёта. Можно уйти, искать дальше. Ещё день звонков. Мама будет ждать.

— Сначала деньги, — говорю я.

Он кивает, словно только этого и ждал.

Данила берёт два листа, записывает сумму на каждом. Я прошу указать, что семь дней работы погашают долг полностью. Он морщится, но дописывает. Подписываем.

Фотографирую оба экземпляра. На своем отдельно записываю часы посещений больницы и занятий. Он ставит рядом подпись, потом бросает ручку на стол.

— Все? Или нотариуса позвать?

Не отвечаю.

— А если маме станет хуже ночью? — спрашиваю, когда он берет телефон для перевода.

— Поедешь.

— Без твоего разрешения.

Он поднимает голову.

— Ты думаешь, я тебя к батарее пристегну?

Я смотрю на каминную полку. Он прослеживает взгляд и понимает. Вчера хватило фотографии и горящей свечи. Никакой батареи не понадобилось.

Губы снова жжёт память. Он видит, куда я смотрю.

— Я должен знать, где ты, — говорит он уже суше.

— Напишу, когда уеду. Не буду ждать ответа.

Он постукивает телефоном по колену. Наконец кивает.

Дописываю на обоих листах: уехать в больницу могу всегда. Данила ждёт, уставившись в окно. Буквы налезают друг на друга. Перехватываю ручку, выравниваю строчку. Он вздыхает. Да потерпи ты, сука. Семь дней ведь получил.

— У тебя совсем нет других дел? — вырывается у меня.

— Есть. Пересдачи.

— Для них тебе не нужно, чтобы я здесь спала.

Спала. Слово зависает. Я слышу его сама и краснею. Он тоже слышит. Смотрит на рот.

Он забирает ручку, задевает мой ноготь. Дергаюсь, будто обожглась. Данила замирает, потом со стуком кладет ручку на стол.

Касание короткое. Искры по пальцу. Оба делаем вид, что это ручка.

— Мне нужно, чтобы ты была здесь. Я уже сказал.

Снова спросить зачем? Не решаюсь. Убираю свой лист в папку, отдельно от маминых документов.

Перевод приходит через несколько минут. Сто пятьдесят тысяч. Я смотрю на уведомление, пока Данила не спрашивает, проверила ли.

Сразу связываюсь с координатором. Хирург изучил документы; перевод согласуют с лечащим врачом. Оплачиваю выставленный счет, отправляю подтверждение. Мне сообщают, когда утром привезти оригиналы документов.

После подтверждения оплаты меня отпускает. И тут же ломит плечи, зубы стучат о край стакана. Черт, только бы не разреветься перед ним.

Данила пододвигает стакан воды. Я беру его, выпиваю половину. Благодарность уже поднимается к горлу, привычная, мучительная. Прижимаю край стакана к губам и молчу.