Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 53 – Ольга Вереск

твердеют так, что ткань становится пыткой. Я выгибаюсь ему навстречу, грудью в грудь, и

чувствую, как он вздрагивает.

Поцелуй становится ещё злее. Он пьёт меня. Язык, зубы, дыхание вперемешку. Губы

мокрые, опухшие уже через минуту. Слюна на подбородке. Мне плевать. Хочу ещё. Хочу,

чтобы он забрался мне в рот глубже, чтобы не осталось места думать про маму, про жалобу,

про адрес на договоре. Между ног пульсирует жадно, по-щенячьи, я трусь о его бедро сама,

стыд отстаёт на три удара сердца.

— Блядь, Вик, — выдыхает он в губы и сразу берёт снова, как будто имя тоже было

поцелуем. Его стояк упирается мне в живот, когда он чуть приподнимает меня на стол. Я обхватываю его бок коленом. Чувствую, какой он твёрдый, какой горячий даже через джинсы, и

представляю на секунду, как это было бы без ткани — и от этой картинки меня прошибает так,

что пальцы на его плечах белеют. Он жмёт бёдрами в ответ, ритмично, почти как если бы уже

был во мне. Мокрый след, наверное, уже остался на его ноге. Мне должно быть стыдно.

Вместо стыда — адское, тупое хочу.

Он целует угол рта, нижнюю губу, снова глубоко. Рука под свитером накрывает грудь

поверх белья, сжимает. Я вскидываюсь, стон ломается. Сосок между его пальцами даже через

тонкую ткань — и я готова кончить от этого, как дура, стоя с расстёгнутой

сумкой на полу.

Дверь позади него всё ещё открыта. Кроссовки у порога. Можно отказаться. Я притягиваю его за шею ближе и целую сама — жадно, мокро, с зубами, как он. Чтобы он понял: причина есть. Что я смотрю на него. Что тело уже сдалось и орёт громче головы.

Он рычит в поцелуй и прижимает меня так, что стол сдвигается. Чашка где-то звякает. Его

ладонь скользит вниз по животу, к краю джинсов, большой палец цепляет пуговицу — и

замирает. Не расстёгивает. Только держит там, где пульс бьётся ниже пупка, и целует ещё

глубже, ещё злее, будто если отпустит рот — я исчезну.

Я не исчезаю.

Дышу им.

Держусь за него, как за единственную твёрдую вещь в этой кухне.

Когда он всё-таки отрывается, нитка слюны тянется между ртами. Губы горят. Подбородок

мокрый. Глаза у него чёрные. Стояк всё ещё вжат мне в бедро, и я не отодвигаюсь.

— Вот, — хрипло говорит он. — Смотри.

Я смотрю.

И больше не могу сделать то лицо, которого он не хотел.

На секунду я перестаю понимать, где стою.

От поцелуя не сразу соображаю отпустить сумку. За спиной край стола, и я вспоминаю расписку. Только что подписал, разрешил уйти, а я целуюсь с ним.

Губы горят. Во рту вкус его. Между бёдер тянет так сильно, что хочется прижаться ближе и одновременно оттолкнуть. Колени не держат.

Упираюсь ладонью ему в грудь.

Он отступает не сразу. Но отступает.

— Подожди.

Выходит шёпот. Ненавижу собственный голос. Мне нужно крикнуть, чтобы он услышал, а горло опять сводит.

— Что? — он хмурится, словно не ожидал сопротивления.

— Я не просила, — говорю, всё ещё упираясь ему в грудь.

Под ладонью бьётся сердце. Быстро. Как моё. Ткань футболки тёплая, и пальцы сами хотят сжать её, а не отталкивать.

Данила смотрит на мою руку, оставшуюся между нами.

— Ты тоже...

— Не заканчивай.

Он сжимает челюсть.

Сейчас скажет, что я отвечала. Что хотела, только ломалась. До боли сжимаю губы. Не смей, Зверев. Хоть раз заткнись раньше, чем я тебя ударю.