Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 55 – Ольга Вереск

Он молчит. Скребёт ногтем край тумбы, смотрит в пол. Ну давай, придумай что-нибудь.

Сажусь на край дивана. До двери по-прежнему несколько шагов. Зачем я их считаю? Могу же встать и уйти.

Могу.

Данила остаётся стоять.

— Я в тебя влюбился, блядь.

Я не сразу поворачиваюсь.

Жду смешка. Продолжения. Телефона, который сейчас покажется из-за спины.

Потом поднимаю глаза.

— Не надо.

— Я серьёзно.

— Сегодня у моей мамы была операция. Я не выдержу ещё одного твоего развлечения.

Он садится напротив. Между нами столик с журналом Елены Петровны. Упираюсь взглядом в заголовок, стараясь дышать ровно. В груди всё равно колотит так, будто он сказал это не сейчас, а два года назад, когда ещё можно было поверить сразу.

— Это не развлечение.

— А что? Новая причина, по которой я должна остаться?

— Не должна.

Смотрю на него так долго, что он первым отводит глаза.

— Мне страшно тебя потерять, — произносит он.

Под ложечкой щекочет. Бабочки, чтоб их. Здесь, после всего? Вжимаю ладони между коленями. Он наклонил голову, и я до ломоты в пальцах хочу коснуться затылка. Помню его таким: злым, побитым, молча ждущим рядом.

Я остаюсь сидеть.

— Ты сделал всё, чтобы потерять.

— Знаю.

— Хватит говорить «знаю». Ты сегодня столько всего знаешь, что мне от этого уже тошно.

Он вскидывает голову.

— А что ты хочешь услышать?

— Правду.

— Я её сказал!

Вздрагиваю. Зверев замечает, сжимает руки так, что белеют костяшки.

— Я её сказал, — повторяет тише.

Щёлкает холодильник. Вспоминаю про немытую сковородку. Уже не надо. Прижимаю ладони к коленям, чтобы не встать.

— Ты мог позвонить мне, — говорю. — Когда мы снова встретились. Просто поговорить. Вместо того чтобы отправлять мои фотографии всем подряд.

— Ты бы выслушала?

Смеюсь. Один раз, коротко.

— После того, как выслушивала тебя всю эту неделю? Серьёзно?

Данила смотрит на свои руки.

— Тогда, два года назад...

Я перестаю дышать.

— Что тогда?

— Ты не всё понимаешь.

— Так объясни.

Молчание.

Я наклоняюсь вперёд.

— Я вызвала скорую. Ты упал, Данила. Я испугалась, что ты умрёшь у меня на полу. Если ты до сих пор злишься за это, скажи прямо.

Он резко поднимает глаза. На мгновение мне кажется, что сейчас наконец услышу то, ради чего столько раз возвращалась к этому разговору.

— Не сейчас, — говорит он.

Откидываюсь назад.

— Тогда не используй это против меня. Нельзя намекнуть, что я виновата, и опять закрыть рот.

Он проводит рукой по волосам.

— Я не умею с тобой нормально.

— Со мной или вообще?

Ответа нет.

— Ты из комнаты выходил — и всё, — тяну рукав на ладонь, чтобы не мять пальцы. — Шёл к ним, тусил. А я домой ехала, телефон боялась достать. Сколько ещё там накидали, чего завтра ждать? Ты об этом думал?

Он поднимает голову, но я не даю перебить:

— Это тебе могло казаться нашей ссорой. Моей жизнью это было целиком. Даже мама спрашивала, почему я молчу за ужином.

Данила откидывается в кресле, словно ему стало тесно.

— Я не думал, что ты...

— Что я уношу это домой? Конечно, уношу. У меня нет кнопки, чтобы выключить тебя на пороге.

Данила трёт глаза костяшками. У меня болит затылок, сводит челюсти. Сесть бы рядом, уткнуться ему в плечо. И ударить по этому плечу. Сильно.

— Я не знаю, как это исправить, — говорит он.

— Начни с того, что не будешь делать снова.