Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 60 – Ольга Вереск

Он снимает футболку, джинсы. Я вижу его целиком и на секунду пугаюсь. Тяжёлый, горячий, у головки влажный, больше, чем казалось через ткань. Беру в руку. Кожа натянута, пульс бьёт в ладонь. Он шипит и кладёт руку поверх моей, показывает ритм, потом убирает — иначе кончит раньше.

Тянется к джинсам на полу. Достаёт фольгу. Смотрит на меня.

— Надену.

Киваю. Смотрю, как он раскатывает презерватив вниз — до основания, пальцем по кругу, проверяет. Резина матовая. Член под ней всё равно выглядит слишком большим. Стыдно, что смотрю так долго. Ещё стыднее, что от этого снова тянет внизу.

— Скажи, если больно.

Киваю.

Ложится между бёдер. Головка упирается туда, где я уже открыта и всё равно узкая. Входит медленно. Жжёт по кругу. Растягивает сильнее пальцев, сильнее языка, сильнее всего, к чему я успела привыкнуть за вечер. Я кусаю его плечо, не подушку — чтобы не кричать. Слёзы на ресницах от напряжения, не от обиды. Полно. Слишком. Он замирает на середине.

— Живая?

— Дальше. Только… медленно.

Входит до конца одним долгим движением. Бёдра встречаются. Я чувствую его целиком, до упора, и на секунду не могу вдохнуть. Больно и тесно сразу. Потом боль тупеет, остаётся давление — глубокое, чужое, моё. Он гладит бедро, целует висок, шепчет имя. Не двигается, пока я сама не киваю и не сдвигаю бёдра.

Движет мелко. Потом глубже. Каждый толчок отдаётся внутри тянущей волной. Я цепляюсь за его спину, ногти на лопатках. Он шепчет только моё имя и больше ничего — ни «моя», ни гадости. Ладонь между нами находит клитор. Кружит мокро, в том же ритме, в каком входит. Жар собирается снова, уже иначе, изнутри, там, где он двигается. Оргазм накрывает тихо и глубоко: я сжимаюсь на нём так сильно, что он стонет мне в шею, и волна идёт от паха к животу, к груди, к пальцам ног. Перед глазами мокро. Я слышу собственный сдавленный звук и его имя, которое не успела проглотить.

Он срывается следом — вжимается до упора, дрожит, пульсирует внутри, стонет мне в шею хрипло, коротко. Я чувствую, как он кончает: горячо, толчками, и от этого сжимаюсь ещё раз, уже слабо, почти плача.

Мы лежим. Он ещё внутри. Пульсирует. Через презерватив тепло всё равно доходит. Я чувствую каждое движение и не отодвигаюсь, пока не становится слишком чувствительно — тогда уже больно-сладко, и я чуть сдвигаюсь.

Он выходит осторожно. Пустота после него резкая. Снимает презерватив, завязывает, не показывая мне. Между ног ноет, тянет, мокро.

На простыне кровь. Не лужа — тёмные мазки там, где были бёдра, и след ближе к середине, смешанный с тем, что осталось от меня. Смотрю дольше, чем нужно. Это я. Это было.

Данила тоже видит. Не шутит и не говорит, что ничего страшного. Берёт футболку с пола, прижимает к простыне рядом, не ко мне. Потом целует плечо.

— Нормально. Так бывает.

Киваю. Горло перштт...

Не говорит «моя». Только дышит в волосы.

Тело сытое и пустое сразу. Грудь ещё помнит его рот. Внутри помнит, как он входил. Я не придвигаюсь к груди. Если придвинусь — завтра будет больнее признавать, что хотела. Кладу ладонь рядом с его рукой. Он не хватает. Просто лежит так же. За окном темнеет. Телефон на тумбочке молчит. Я слушаю его дыхание и своё и не обещаю себе ничего дальше этой комнаты.