Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 63 – Ольга Вереск

Я смотрю на неё и выбираю другое.

— Вчера было ошибкой.

Она не понимает.

— Что? — Вика замирает с телефоном в руке.

— Всё это, — отвечаю, отводя взгляд к её сумке.

Взгляд меняется медленно. Сначала недоумение, потом неподвижность. Она садится, придерживая одеяло.

Одеяло падает с груди. Вижу край белья. Смотрю туда, пока говорю гадость. Мразь.

— Ты про что сейчас?

— Про нас, Вика. Не надо придумывать лишнего.

— Я ничего не придумывала. Ты сам сказал... — Вика пытается поймать мой взгляд.

— Мало ли что я сказал. — Я наконец поворачиваюсь к ней, нарочно медленно.

Замолкает.

Вика подтягивает одеяло выше. Сразу легче дышать: не улыбается, не тянется ко мне. Заебись. Вот теперь знакомо. Только под грудиной что-то крутит, и я расправляю плечи, будто футболка стала мала.

Нужно только выдержать её лицо.

И не смотреть на рот, который вчера шептал моё имя.

— Посмотри на меня, — просит она.

Я смотрю.

— Это опять наказание?

— За что тебя наказывать?

Она сглатывает.

— Не знаю. У тебя причины обычно выясняются потом.

Она говорит ровно, а я уже стискиваю зубы до боли. Крикни. Ударь. Что угодно, только не смотри так.

Хочу вжать её в подушку и трахнуть до слёз, чтобы перестала смотреть. Хочу встать на колени. Получается только стоять.

— Ты действительно решила, что теперь всё по-другому?

— Нет. Я тебе вчера именно это и говорила.

Она помнит разговор целиком. Мне нужно, чтобы помнила только то, чем можно её уколоть.

— Тогда в чём проблема? Приятно провели время. Разошлись.

Вика смотрит на меня, и я вижу момент, когда до неё доходит смысл.

Руки у неё больше не дрожат. Лежат на одеяле неподвижно.

— Выйди.

Я усмехаюсь.

— Из собственного дома?

— Из комнаты. Мне нужно одеться.

Это так просто, что я теряюсь. Она не просит остаться, не цепляется, не пытается вернуть вчерашнее. Требует освободить ей место.

Представляю, как она одевается за этой дверью. Как проводит ладонью по местам, где была моя. Стояк не спадает даже сейчас. Тошнит от него.

— Не устраивай сцену.

— Я прошу тебя выйти.

Слышу свой голос прежде, чем успеваю решить, говорить ли:

— А ночью тебя моё присутствие устраивало.

Её лицо белеет.

Теперь можно остановиться. Я уже получил, чего добивался. Дистанцию, страх, ту самую тишину, в которой все ждут моего следующего слова.

Но она произносит:

— Ты обещал не делать из этого оружие.

И я, как трус, бью именно туда.

— Не изображай святую. Сама осталась. А теперь ведёшь себя так, будто я тебе что-то должен.

— Я не про деньги.

— А про что? Про любовь? Смешно, Семенова.

По щеке у нее катится слеза. Грудь отпускает, я даже выдыхаю. Вот. Теперь не одному хреново. Вика стирает слезу костяшкой, и меня снова мутит.

Смотрю на мокрую дорожку и вспоминаю, как вылизывал эту щеку ночью. Хочу стереть языком. Говорю следующее.

— Обычная шлюха, — говорю.

Тихо. Отчётливо.

Слово оставляет во рту мерзкий привкус. Я ведь успел задержать вдох. Успел увидеть ее губы, еще припухшие после моих поцелуев. И сказал.

Вика поднимает глаза.

Она смотрит мимо моего лица. Веки даже не дрожат. Живот проваливается: лучше бы дала пощечину.

— Выйди, Данила.

Отступаю к двери. Хочется хлопнуть ею, но она встаёт сразу, как только я оказываюсь в коридоре, и закрывает сама.

Поворачивается ключ.

Остаюсь перед дверью в своей футболке, босиком, с телефоном в руке.