Книга Баба Нюра против каменного века, страница 46 – Женечка Тимошкина

И вот тут дикари меня и зауважали по-настоящему. Не за печь, не за горшок. За то, что я невидимую смерть отвела, ту, перед которой их костяные шаманы только трясли погремушками да резали жертвы. Ведунья. Настоящая. Что хворь видит, как зрячий, и гонит её чистотой да кипятком. Стали меня слушать с одного слова.

А пуще всех на чёрных работах изголялся Рарог. Это особый был спектакль. Огненный вождь, гроза племён, перед каким все стелились, копал под моим началом выгребную яму. Я нарочно его, не кого, на самое непочётное дело ставила, чтоб видели: коли сам вождь не гнушается, то и вам не зазорно. И он копал, рыжий, потный, злой, бурчал, что отродясь вождь дерьмовых ям не рыл, а я ему: вот и порой, не переломишься, зато племя живо будет. И рыл. А за вождём, кряхтя, и гордые его воины брались за что велено. Где Рарог нагнулся, там и всё племя нагнулось. Тем и брала.

А дальше пошло по накатанной. Налепили горшков на каждый дом. Набили тюфяки сеном, чтоб не на голом камне спать. Бабы под моей рукой принялись прясть да ткать, шить тёплое на зиму, обувку справлять, я только успевала показывать. Чистые, чёсаные, в рубахах, сытые, при яйцах да молоке, при печах да постелях, дикари мои на глазах оборачивались людьми.

К концу лета не узнать было того дикого, вшивого, мрущего стойбища, что пришло ко мне по весне. Стояло над ручьём чистое, ладное поселение, дымили печи, кудахтали куры, зеленели огороды, бегала умытая ребятня, и не висела над всем этим невидимая смерть. Я сделала это. Бездетная баба Нюра, что весь век чужих детей нянчила, нянчила теперь целое племя, и вынянчила.

Глядела я на это вечерами и сама дивилась, до чего дошла. А Рарог глядел на меня. И во взгляде его было уже не «ты моя», а что-то потяжелее да понастоящее, от чего у меня, старой, всё нет-нет да обрывалось внутри.

Но любоваться было некогда. Дикарей в людей выводить я только начала, а самое трудное в том деле было ещё впереди. Бабы. За баб я по-настоящему ещё и не бралась, а без баб, без того, чтоб и их поднять с колен, какой же это народ.

От автора. Тихонько напомню: звёздочка и комментарий ничего не стоят, а автору и книге помогают крепко. Спасибо, что вы с Нюрой.

А как поставила я племя на ноги, как пошли печи, да чистота, да горшки, взялась я за то, что бабу во мне всё это время грызло пуще прочего. За баб.

Племя Рарогово, против иных дикарей, было ещё ничего, почище да посытее, я уж говорила. А только пригляделась я к бабам ихним, и сердце зашлось. Чистенькие они там были или нет, по-ихнему, а жили хуже скотины. Бита всякая, гнута, молчалива. Что муж сказал, то и свято, а муж больше кулаком говорил, чем словом. Тянула баба на себе всё: и шкуры мять, и дитя носить, и за огнём ходить, и поклажу таскать наравне с ослом, а взамен ей кулак да попрёк. К двадцати годам, гляжу, иная уже старуха: спина колесом, зубы повыбиты, глаза потухшие, и не живёт, а доживает. Молодые, а света в них нет. Будто и не бабы, а тени.

Не стерпела я такого. Я, что весь век девок подымала, учила их голову держать прямо да цену себе знать, на это глядеть спокойно не могла. И решила: ну, девоньки, теперь и за вас примемся.

Начала я с простого, с бани. Бани у них тут отродясь не водилось, мылись разве что под дождём, так я её сладила, как у нас в деревне. Выкопала в склоне землянку, низкую да тёплую, сложила в углу каменку из дикого камня, навалила дров, накалила камни докрасна, плеснула на них водицы, и пошёл пар, густой, духовитый, банный дух, аж дух захватило. Согнала туда всех баб, сколько было, и молодаек, и старух, и девок. Ох, и страху было поначалу. Жались, прятались, иные в рёв: отродясь нагими при чужих не мывались, а тут раздевайся. Боялись, стыдились, думали, мужья прибьют, прознав. А я их ласкою, шуткою, за руку. Сама первая в воду полезла, кричу: гляньте, бабоньки, не кусается вода-то, тёплая.