Книга Баба Нюра против каменного века, страница 1 – Женечка Тимошкина

В тот вечер я мыла посуду, и руки по локоть стояли в тёплой воде, и пахли они почему-то полынью и клубникой. Так в детстве пахли мамины руки, когда она возвращалась с поля и обнимала меня, не успев обмыться у колодца. Откуда взяться полыни в московской квартире на восьмом этаже, я не знала. Но запах был, тонкий и упрямый, и я стояла над раковиной и улыбалась пустой кухне, будто мне снова шесть лет и за окном не город, а июльский луг.

Кот мой, Тимофей, сидел на табурете и наблюдал за мной с тем терпеливым презрением, на какое способны одни только очень старые коты. Облезлый, с единственным торчащим клыком, с надорванным в давней драке ухом. Мы с ним были под стать друг другу: оба на исходе, оба никому не нужные, оба упрямые сверх всякой меры.

— Что смотришь, — сказала я ему. — Домою и налью молока. Последнее тебе отдаю, имей совесть.

Совести у Тимофея не водилось отродясь. Он зевнул и отвернулся к окну, за которым гасли синие московские сумерки.

Я вытерла руки о фартук. Красивыми они не были никогда: жилистые, с узлами вен, с кожей, похожей на старую бересту. Зато умели почти всё, что бывает нужно живому человеку. Затопить печь, поставить тесто, спеленать младенца так, чтобы он и не пикнул, выкопать из мёрзлой земли последнюю картофелину и из неё же собрать ужин на два десятка ртов. Голодным мои руки не оставляли никого. Кроме, разве что, меня самой.

Войну я встретила маленькой девочкой и помню её до сих пор не головой, а телом: как тянет под ложечкой от пустоты, как пахнет гарью забитый людьми эшелон, как студёно спать втроём на нарах под одной шинелью. Родителей моих война прибрала в первый же год, а как именно, память милосердно от меня спрятала. Прибило меня к поезду с эвакуированными детьми, а тот поезд привёз к детдому под Калугой: длинный коридор, навсегда пропахший хлоркой и пшённой кашей, и тётю Глашу, что гладила нас по стриженым головам жёсткой, как наждак, ладонью и повторяла одно: ничего, девки, прорвёмся.

Геройств особых за мной не числится, медалей мне не вешали. И всё же кое-что я в те годы сделала, чем по сей день тихо горжусь. В сорок третьем, когда нас бомбили на станции, я, сама ещё от земли невысоко, вынесла из горящего вагона двоих малышей, по одному, и не разжала их ладошек, пока не скатилась с ними в придорожную канаву. А после мы, детдомовские, ходили помогать в госпиталь: я скатывала бинты, читала вслух письма тем, у кого не осталось рук, и держала за руку умирающих, чтобы они уходили не в одиночестве. Мне было десять. С той поры я знаю про голод и про смерть больше, чем иной успевает узнать до седых волос. И это знание потом не раз меня выручало, и не только меня.

Мы прорвались. Те, кто выжил.

Из детдома я так и не ушла по-настоящему. Выросла, выучилась на воспитателя и вернулась к таким же стриженым затылкам и сбитым коленкам. Чужих детей через мои руки прошло за шестьдесят лет столько, что и не сосчитать. Я их мыла, кормила, лечила, выхаживала после кори и после материнского предательства, провожала во взрослую жизнь и принимала обратно, когда жизнь оборачивалась к ним спиной. Меня звали мамой. Кто в шутку, кто по малолетству, не разобравшись, а кто и всерьёз. Танюшка, которую я подняла с трёх лет, на выпускном обняла меня и сказала тихо: мама, я тебя не забуду. И не забыла. До сих пор шлёт открытки из Воронежа к каждому празднику, аккуратным круглым почерком.